Я испытывала одновременно привязанность, жалость к своему тексту – и что-то вроде стыда за него. А если и правда всё, что я там напридумывала, накрутила, всё, что помогал конструировать мне с сюжетом папа, оказалось фигней? А все эти люди, что давали восторженные отклики, всего-то не хотели меня обижать? Но, когда я перечитывала роман, тот или иной эпизод, текст мне нравился. Можно, конечно, было, вооружившись теорией, начать проверять всё написанное, призвать на помощь Лотмана, отца Павла Флоренского, Шкловского и других, раз за разом лопатить рукопись… Но что это тогда будет, если не бездушная конструкция, мертвечина?
Я не могла понять, что думать, какую стратегию избрать, как расценивать произошедшее: как инициацию, что предложил мне папа, как недобранную по очкам победу, что предложил Костя, как сеанс самоутверждения злобного больного ублюдка, которого надо послать, – или как-то еще? Уверить себя в том, что мой роман замечателен, было бы слишком самонадеянно. А еще – больно, с учетом его туманной судьбы. Разгромить себя и утвердиться в том, что я бездарна, и все мои усилия ни к чему не приведут, было страшно. Я застряла. Знала одно: я вложила в этот текст много старания, и когда возвращалась к нему, ощущала, что, наткнись я на такую книгу, сама с удовольствием прочитала бы.
Превратить поток моих эмоций в какое-либо мнение у меня не было времени: мы притащились в клинику.
– Кстати, мне никто не позвонил и не сказал, сколько у нас эмбрионов, – спохватилась я.
За этой канителью с романом я совсем забыла о результатах оплодотворения.
– Вам всё скажут, – отрезала администратор.
Вскоре за мной пришли и отвели в ту же палату, где я валялась после пункции. Я посмотрела на дерево за окном как на старого друга.
В палату вошла моя врач и положила на тумбочку передо мной бумагу с напечатанным заявлением на перенос:
– Итак, у нас с вами два эмбриона. Надо сейчас решить и вписать сюда, сколько будем переносить.
Я молчала. Во-первых, мне хотелось с кем-то посоветоваться, во-вторых, я не знала, хорошо это или плохо, какие это эмбрионы и прочее.
– Советую подсаживать обоих. Так шансы будут выше. Даже если один не приживется, он даст сил второму.
– Хорошо, – отозвалась я. – Двоих так двоих.
Думать о том, что́ я буду делать, если родятся сразу два ребенка, я не хотела. Но разве не об этом я помышляла когда-то, в безоблачные времена, когда полагала, что забеременею сразу после замужества? Выполнить программу разом…
Я подписала бумагу.
– Теперь переодевайтесь, за вами придут.
Я посмотрела на себя в зеркало. Последний раз вижу себя небеременной – ведь технически, после возвращения в палату, я буду нести в своей матке сразу двух будущих детей!
По темному коридору я шла в операционную. Наркоза на этот раз не предполагалось – перенос, по их словам, был почти безболезненным. Я забралась в гинекологическое кресло. За время всех этих процедур я почти перестала стесняться. Медсестра подошла, нажала на кнопку, и кресло поползло вверх, пыхтя, как паровоз. Я оказалась высоко, почти на уровне глаз врача, которая тоже уже вошла в операционную. Она принялась ставить в меня специальное зеркало. Было немного больно.
– Расслабься. Потерпи. Расскажи нам что-нибудь. Что вчера делала?
Я усмехнулась:
– Честно? Ходила на встречу с издателем, чтобы обсудить свой роман.
– О, писательница? – оживилась медсестра.
– Я пошла на встречу, надеясь, что он возьмет мою рукопись для издания. А он ее разгромил.
– Ничего себе! – врач с медсестрой продолжали орудовать внизу, пока я говорила всё это, глядя в потолок:
– Сказал, что не будет издавать ее, чтобы меня не позорить. Поэтому надеюсь, мне повезет хотя бы тут.
– И мы надеемся, – подхватила врач и крикнула в сторону: – У нас всё готово!
После ее слов в окошке появилась фигура женщины в шапочке и маске. Она распахнула окошко и сказала, обратившись ко мне:
– Назовите себя.
Я назвала. Она повторила мое имя и добавила:
– Два эмбриона.
Женщина достала шприц, с конца которого свисала длинная трубка, осторожно передала конструкцию врачихе. Та приняла и стала возиться внизу. Я ощутила какие-то прикосновения.
– Терпи. Осталось немного.
Я смотрела в потолок. Вот он, момент соединения со своим потомством. У обычных людей он проходит незаметно. У всех, но не у меня. Наконец, врач убрала зеркало.
– Вот и всё. Сейчас опущу кресло и можно вставать.
– А лежать не надо?
– Можно полежать в палате минут двадцать, но это на ваше усмотрение. Никто не выпадет.
Я аккуратно опустила ноги на холодный пол. Пошла в палату, не спеша переоделась. Снова посмотрела в зеркало. Теперь со мной эмбрионы. Наверное, нельзя больше психовать, курить и метаться из-за романа. Надо на время забыть об этом.
Вышла из палаты и спустилась вниз, к Косте. Мы поехали обедать. Я рассказала, что подсадили сразу двух эмбрионов. Он удивился.
Момент, и правда, был странным. Как человек в моей ситуации мог за две минуты принять решение: один у него будет ребенок или два?
Давайте подсадим два, чтобы увеличить шансы.
