Костя примчался на машине через пятнадцать минут. Он обнимал меня, шептал, что всё наладится. Я не знала, что сказать. Поверить в то, что столько усилий привели нас в точку неудачи, которая ничем не объяснима, что мы даже не знаем, что исправлять в следующий раз, было сложно.
После окончания кровавого исхода, во время которого у меня особенно сильно болел живот и поднялась температура, я явилась на прием.
– По моим прогнозам ты должна была забеременеть, – сказала врач. – Странно.
– Что мне теперь делать? – спросила я.
– У нас же не осталось никого в заморозке, правильно?
– Не осталось.
– Тогда погуляй полгода, а потом возвращайся. И квоту лучше получить прямо сейчас, пока у тебя анализы свежие.
– А почему не получилось?
– Непонятно. Тебе мало лет, осложнений никаких… Ответа нет, можно только снова пытаться.
Ответа нет, можно только снова пытаться.
И я пыталась.
Снова и снова.
Пыталась и пыталась.
Пыталась следующие четыре года.
Мне было уже тридцать шесть, и однажды я решилась заглянуть на прием к новому врачу. Из любопытства.
За последние четыре года я сменила несколько клиник, толпу врачей, один из которых был светилом по ЭКО всея Руси, а бетонная плита с кривой надписью «никто не знает, почему я не беременею» продолжала лежать на моей спине и давить меня. Я пыталась избавиться от интенции завести ребенка, потом возвращалась к ней вновь, мы с Костей прошли через стимуляции, уколы, пункции, ожидания, пролеты и огромные траты уже не два и не три раза. Каждый год я ходила в горы, мой роман давно издали, и он продавался во всех книжных магазинах. Я по-прежнему чувствовала себя здоровой и выносливой, как лошадь.
Свой первый танец на свадьбе мы с Костей танцевали под «Beast of burden» «Rolling Stones». Мик Джагер поет о том, что не желает быть ломовой лошадью, а хочет исключительно любви. Тогда смысл для меня сводился к отбрасыванию функциональности любви. Мы вступаем в брак не для того, чтобы один из нас был вьючным животным другого. Юзал его. В любом возможном смысле: бытовом, интеллектуальном или биологическом. Однако, несмотря на мою любовь к Косте, с самого первого дня в ЗАГСе я ощутила, как меня хочет поюзать какая-то незримая древняя сила.
И я умела быть ломовой лошадью: бегать марафон, подниматься на пять тысяч метров, писать роман на одиннадцать авторских листов, строить на даче, таскать мешки, красить сотню квадратных метров вагонки, вписываться в срочный проект на работе, писать рассказ за ночь и побеждать с ним в конкурсе. Такая работа на износ даже приносила мне удовольствие, условие одно – я должна была искренне захотеть этим заниматься. Чтобы в волеизъявлении не было ни капельки чужого: совета, просьбы, требования, ожидания. Это может быть только мое. Исключительное. Рожденное, как собственная идея.
Так идея заново обследоваться пришла ко мне в момент, когда я была одна. Костя был в отъезде, остальные были заняты накануне Нового Года, и у меня было достаточно пространства, чтобы заниматься своими делами без чужого присмотра. Без необходимости с кем-либо советоваться.
А еще я достигла такого уровня спокойствия, что мне было уже практически наплевать. Я почти перестала надеяться, считать годы, смотреть вперед по мысленному календарю или воображать себя пятидесятилетней несчастной дамой, иссушенной бездетностью.
Я просто взяла телефон.
Подруга рассказала, что перед тем, как забеременела, эта врач нашла у нее не пролеченный хламидиоз. Позорное заболевание, которое покрывает трубы спайками, затрудняя зачатие. Помню, как мы злобно перебирали имена людей, которые потенциально могли нас им наградить.
У меня тоже был такой эпизод в загашнике.
Я в баре, тусуюсь и выпиваю в большой компании друзей и знакомых. Среди них замечаю симпатичного чувака.
Мы сидим и болтаем за барной стойкой. Он показывает причудливые татуировки с мексиканскими скелетами на предплечьях. Обсуждаем музыку и Чарльза Буковски. Стакан, другой, третий. Эти барные бородачи отродясь не читали никого, кроме Буковски.
Мы на набережной Фонтанки, ловим тачку. Он смазливый, этот чувак. Когда снимает очки у меня на кухне, оказывается еще привлекательнее. Я что-то втираю о том, что пишу прозу.
…Утром я с ужасом обнаруживаю его рядом, выскакиваю из постели и закрываюсь в ванной. В это время он просыпается и начинает греметь посудой. Я выхожу. Он хочет приготовить нам завтрак. Говорю, что мне пора, у нас нет времени ничего готовить. Есть шарики «Nesquik» и молоко. Мы молча жуем шарики, и я пишу подруге: «Тут этот чел, а я даже без понятия, как его зовут». Потом выпроваживаю его.
