– Мам, мам, слышишь, а Сеня-то наш Эммочку послал! Она его гулять звала, а он не пошёл!
– Я знаю, – вздыхает мама.
– Откуда? – изумляюсь я.
– Ну я же тебе говорила, Сеня всем со мной делится. Да и чему ты радуешься, собственно?
– Неужели ты не понимаешь? Ты помнишь, как он страдал? А эта фря из себя что-то строила всё время. Кандидат наук она, видишь ли. И где она сейчас? Посмотри на неё и на него. А я ещё хотела быть на неё похожей в детстве… Вот дура была.
– Эх, Лерка, – грустно улыбается мама. – Совсем ты у меня ребёнок ещё…
– Почему ребёнок? – сержусь я. – И что это за тон снисходительный, ты же знаешь, я терпеть не могу, когда ты со мной так разговариваешь.
– Ну извини, не хотела тебя обидеть. Просто мир твой очень уж чёрно-белый. Ярко-сиреневый. Я сама Сеню люблю безмерно, ты знаешь, но предсказать ничего этого тогда было невозможно. Эмка была яркая, роскошная девка. Кавалеров у неё было пруд пруди, все поинтереснее Сени.
В конце концов, его любви ведь было всё равно недостаточно, правда? Любовь должна быть взаимной. Она его не любила.
– Да она даже не пыталась его узнать как следует!
– Лерк, он ей неинтересен был тогда. Ты пойми, она сделала ставки в игре, опираясь на те знания, что у неё тогда были. Чего ты злорадствуешь? У неё не сложилось, у него сложилось, но предсказать это десять лет назад было невозможно. Так карты легли, прикуп её подвёл. Откуда ты знаешь, как твоя жизнь сложится? Ты думаешь, ты в двадцать лет будешь знать, что случится в тридцать или сорок? Всегда сделаешь правильный выбор? Иди, Лерка, рисуй свои сиреневые круги, пока рисуется, пока можно обойтись без полутонов.
Сразу после института я плюнула на науку и поступила в художественное училище. Заканчивала учиться уже здесь, в Америке. Сейчас мои картины выставляются во многих галереях по всей стране. Меня окрестили сиреневой художницей за преобладание любимого цвета на полотнах. Чаще всего я по-прежнему рисую сирень, Сиреневый бульвар в Москве, такой же бульвар здесь, в Нью-Йорке… Вот уже десять лет у меня своя художественная студия – «Валерия».
Сегодня в студию пришёл новый мальчик. Радостно ухватился за краски и измазал весь лист разными оттенками жёлтого.
– Может, он хоть у вас рисовать научится, – горестно вздыхает его мама, – а то способности явно есть, а тренироваться не хочет, рисовать не хочет, техника его не интересует. Ему бы красками малевать, весь дом жёлтым измазал.
С раннего детства хватал жёлтые фломастеры, highlighters, и всё ими закрашивал. Мы уже в двух студиях были, но он нигде не удерживается.
– Ну, может, тут ему больше повезёт, – улыбаюсь я. – Вы знаете, желание оттачивать технику и обращать внимание на полутона иногда приходит с возрастом. Ко мне – так точно пришло не рано.
– Это ж сколько ещё ждать? Простите, а когда это к вам пришло, если не секрет?
– В шестнадцать лет. Одним летом на даче.
Интересно, почему на свадьбах у Шиловских я всегда напиваюсь? Причём каждый раз веду себя по-разному. Казалось бы, на одного и того же человека алкоголь должен действовать всегда одинаково, а вот поди ж ты… Не должен? Вы меня успокоили. Да нет, количества выпитого не помню, качества тоже, лет уже столько прошло… Сколько? А вы с какой стороны? Ааа, жениха… Тётя Сара – мамина сестра. У неё три дочки, всё мальчика хотела, да не вышло. Райка, старшая, в конце восьмидесятых замуж вышла. В ноябре 1989 года, никогда тот день не забуду. Потом Ленка вышла, через год буквально, в декабре девяностого. И тот день я тоже никогда не забуду. А Зойка, младшая, поздний ребёночек, вот только сегодня сподобилась. А я опять напился. Но сегодняшний-то день я забуду, я вас уверяю. Ничего в нём нет интересного, я пью, Милка с невестой трепется… Пусть развлекается, мне не жалко. У нас тоже свадьба скоро, через месяц… Спасибо, спасибо… Да нет, я радостный, всё хорошо, Милка чудесная, я её много лет знаю, родители дружат. Если бы тех двух свадеб не было… О, на балкон – это идея, мне надо проветриться.
