Неоконченные сказания полностью

– Дикие эльфы не знают их; Серые эльфы их не нашли; а гордые из-за Моря слишком горды, чтобы копаться в земле, – сказал Мûм.

– Как зовутся они? – спросил Тýрин.

Мûм посмотрел на него искоса.

– У них нет названия, кроме как на языке гномов, которому мы не учим, – сказал он. – И мы не учим людей искать их, ибо люди алчны и расточительны, и они не остановятся, пока все растения не исчезнут; потому сейчас они проходят мимо них, когда бродят по лесам. И от меня вы не узнаете большего; но от того, что есть у меня, вы можете брать, покуда вы не лжете мне, не подглядываете за мной и не воруете у меня.

И снова хрипло рассмеялся Мûм.

– Они очень ценны, – добавил он. – В голодную зиму – дороже золота, ибо их можно запасать, как запасает орехи белка, и мы собирали их в свои закрома с той поры, как только они созрели. Но глупы вы, если думаете, что я не расстался бы с одним малым мешком даже ради спасения своей жизни.

– Я слышу тебя, – сказал Ульрад, который обыскивал мешок, когда схватили Мûма. – Но все же ты не расстался с ним, и твои слова еще больше удивляют меня.

Мûм повернулся и посмотрел на него холодно:

– Ты – один из тех глупцов, о которых весна не пожалеет, если они пропадут зимой, – сказал он. – Я дал слово, и я вернулся бы, по воле своей или против воли, с мешком или без мешка, что бы ни думал об этом человек неверный и беззаконный! Но я не желаю отдавать свое добро злой силе, будь оно хоть не больше камешка в башмаке. Разве я не помню, что твои руки были среди тех, что накладывали на меня путы и не дали мне переговорить с моим сыном? Всякий раз, когда я стану делить земляной хлеб из моих запасов, я не буду считать на тебя, и если будешь ты есть его, то по доброте товарищей твоих, а не по моей.

И Мûм ушел; Ульрад же, напуганный его яростью, проговорил ему в спину:

– Гордые слова! И все же было в мешке у старого мерзавца еще что-то, с виду похожее на корешки, но тверже и тяжелее. Должно быть, есть и другое, кроме земляного хлеба, чего эльфы не нашли, а людям не положено знать[54]!

– Может статься, – сказал Тýрин. – Однако в одном точно прав был гном – когда назвал тебя глупцом. Зачем говоришь ты то, что думаешь, вслух? Если уж честные слова застревают в твоем горле, молчание всем нам послужит лучше.

День прошел в покое, и никто из разбойников не пожелал уйти с горы. Тýрин долго ходил по выступу от края до края и оглядывал восток, запад и север, и дивился тому, как далеко видно в чистом воздухе. На север глядел он и различал зеленый Бретильский лес и гору Амон Обель посреди него – туда то и дело обращался его взгляд, и он не знал, почему; ибо сердце его смотрело больше на северо-запад, где, казалось ему, за многими лигами, на краю неба видит он отсветы Тенистых Гор, стен дома его. Вечером же глядел Тýрин на закат, на запад, и красное солнце садилось в дымку над далекими берегами, и Долина Нарога лежала глубоко в сумеречных тенях.

Так началось житье Тýрина сына Хýрина в жилище Мûма, в Баре-эн-Данвед, Доме Выкупа.

Историю Тýрина с поселения его в Баре-эн-Данвед и до падения Нарготронда см. в «Сильмариллионе» стр. 222-235, а также в Приложении к Нарну И Хûн Хýрин

Наконец, утомленный спешкой и дальней дорогой, ибо больше сорока лиг прошел он без отдыха, едва встал первый зимний лед, Тýрин вышел к водам Иврина, однажды исцелившим его. Но сейчас здесь было лишь замерзшее болото, и Тýрин не смог еще раз испить воды из Иврина.

Оттуда вышел он к тропам в Дор-Лóмин[55]; а с Севера пришли вьюги, и дороги стали холодны и опасны. Хотя двадцать и три года прошли уже с того, как шел Тýрин там, путь этот был врезан в сердце его, так велика была горечь каждого шага при расставании с Морвен. Так, наконец, вернулся Тýрин в страну своего детства. Была она уныла и пустынна; жители в ней стали редки и недобры, и говорили они на грубом языке истерлингов, а старое наречье стало языком рабов или же врагов.

Потому Тýрин шел осторожно и молча, скрывая лицо, и добрался, наконец, до дома, который искал. Стоял дом пустой и темный, и никто не жил в нем; ибо Морвен ушла, а Бродда Пришлец, тот, что силой взял Аэрин, родственницу Хýрина, себе в жены, ограбил дом и забрал из него все добро и всех слуг. Дом Бродды стоял ближе всех к бывшему дому Хýрина, и туда пришел Тýрин, изможденный странствием и горем, прося приюта; и ему был дан приют, ибо Аэрин еще старалась хранить старые добрые обычаи. Дали ему место у огня среди слуг и нескольких нищих бродяг, таких же угрюмых и усталых, как он сам; и он спросил, что нового в этой земле.

На это все умолкли, и иные отодвинулись от него, глядя на незнакомца недобро. Один же старый нищий с костылем сказал ему: