– Дорогой мой Тит, будь любезен, верни нас в реальность.
Тит, изучавший данные энцефалографа на другом конце лаборатории, поднял голову:
– Что именно вы хотите, чтобы я сделал, Андрей Николаевич?
– Погаси свет.
Откинувшись на стуле, ассистент дотянулся до выключателя. Лаборатория погрузилась в пасмурный полумрак. Казалось, в окна начало ломиться само небо, затянутое тучами. Андрей огляделся. В лабораторной тьме, напоминая медуз, плавали уродливые, разраставшиеся мозги, заселившие две огромные банки.
Андрей опять сосредоточился на своих руках. Полумрак почти полностью пожрал их.
– Что вы задумали, Андрей Николаевич?
– Жду непогоду на бережке. Кстати, можно вернуть освещение.
Свет вспыхнул, и Андрей налег на журнал записей.
«
Отложив ручку, Андрей задумался, стоит ли записать подробности разговора с нянечкой Ануш. Эта старая армянка жила на другом конце острова, и он звонил ей, чтобы узнать предел возможностей Донована.
Едва Щепин-Ростовский испустил дух, который до последнего удерживал где-то в кишечнике, они извлекли его мозг. Донован и Прима вели себя на удивление спокойно, словно и не они в какой-то момент пытались вырвать револьвер из рук Андрея, когда Мона, хмурая и решительная, держала в руке тяжеленную свинцовую пластину.
Пока готовилась кровяная питательная смесь, основным ингредиентом которой выступал мозг «почтальона домашнего», в лаборатории потемнело. С улицы донесся характерный шелестящий звук, предвещавший непогоду. Что-то вроде шума сильного ветра, пророчившего ливень.
– Гроза, – сказала Мона.
– Гроза, – согласился Тит.
– Ах, я так не люблю грозу. Она убивает цветы и портит вкус чая.
У Андрея тоже имелись соображения на этот счет. Он подошел к окну. По центральной лужайке скользили тени. Точнее, они струились в одном направлении. Трава была подозрительно сухой. Андрей посмотрел на небо. За оранжереей и выше, насколько хватало глаз, шевелилась гигантская стена воды. Она напоминала серо-синий холст, заслонивший собой весь мир, а вместе с ним и все мировые просторы.
Мона тоже выглянула в окно:
– Господи боже! Андрей, дорогой, мы живем или умираем? Если умираем, я бы хотела напоследок проведать оранжерею. Я так и не успела заменить разбитое стекло.
– Сейчас мы всё выясним, дорогая. Тит, какова площадь острова?
Тит, стоявший за плечом Андрея с потерянным видом, спохватился:
– Около двадцати квадратных километров, Андрей Николаевич. Извините, я тоже задумался о смерти.
– Ну-ну, негоже такому молодому человеку хоронить себя раньше своей собаки, – сказал Андрей и быстро добавил, обращаясь уже к жене: – Прости, Мона, я не со зла. – Опять повернул голову к Титу: – Мы же обеспечены проводной телефонной связью? Я к тому, что на острове раньше была своя узловая телефонная станция, так?
– Подать телефон?
– Да, будь любезен, Тит.
Заполучив старомодный темно-зеленый дисковый телефон, Андрей задумался. Спустя мгновение его палец начал набирать номер. Диск приятно зажужжал, отсчитывая цифры. В трубке заслышался надтреснутый старческий голос. Нянюшка Ануш занималась детьми острова, когда тех не с кем было оставить. Как правило, следила она строго и неусыпно, как древняя черепаха.
– Если ты еще хоть раз позвонишь мне, маленький сорванец, то я, клянусь, возьму свою старую клюку! И пну ей тебя прямо в чертовы колокольчики веселья!
– Добрый день, госпожа Ануш. Это Опарин, ваш медик. Рад слышать, что вы в добром здравии. Скажите, как у вас погода?
– А это не Зайка-Мазайка?
– Нет, это Андрей Опарин. Что у вас за окном?
– Что у меня за окном? Я вижу отмель, которой раньше не было. Вижу там пивные бутылки. Мой старик не мелочился и швырял их прямо в воду, как и еду, что я готовила. Он любил это дело: выпить и закинуть свою штуковину. А еще потемнело.
– Материк виден?
– А с чего бы это Зайке-Мазайке спрашивать о таком?
Андрей улыбнулся: