– Потому что Зайка-Мазайка очень любопытный. Так что там с материком?
– Я вижу только вздыбившуюся воду, Зайка-Мазайка. Противную, старую воду. Она дрожит, как будто может упасть в любой момент. И если ты еще хоть раз позвонишь мне, я вырву тебе гланды, Зайка-Мазайка.
Андрей сделал еще несколько звонков, получая информацию со всего острова. Те, кто согласились с ним переговорить, сообщали примерно то же самое. На основании этого Андрей пришел к очевидному выводу: остров очутился в эпицентре огромного колеблющегося водоворота.
Потом он еще раз позвонил нянечке Ануш и вежливо уведомил ее о том, что расстался с гландами еще в детстве. И, разумеется, представился при этом Зайкой-Мазайкой.
Позволив себе улыбку, Андрей вернулся к записям.
«
Мысль пришла внезапно, и Андрей поразился, насколько Донован хитер и опасен.
– Дорогой мой Тит, ты бы попытался сберечь нужные тебе инструменты или причитающийся тебе корм, возникни для них угроза?
– Разумеется. Так поступил бы любой… – Тит осекся. Глаза его округлились. – Хотите сказать, Донован сотворил из Гогланда загон для своих нужд?
Ответить Андрей не успел. Дверь в лабораторию распахнулась, демонстрируя тяжелый темнеющий день, ворочавшийся снаружи. Дохнуло влажным, удушающим августом, который почему-то наводил на мысли о горячем таявшем снеге. Мона внесла поднос с перекусом. Она была облачена в лимонно-салатовый дождевичок. Ее налобный фонарик напоминал маленькую белую звезду, с помощью которой она искала путь в непогоде.
– Ты пришла без грозы, дорогая, – укорил ее Андрей.
– Ах, дорогой, ну какая, скажи на милость, гроза? Мы в эпицентре какого-то чудовищного водяного урагана, а я ума не приложу, как можно использовать такое количество воды!
Мона прошла к столику в центре лаборатории и переставила на него чайничек и тарелку с сэндвичами. Андрей потянулся к одному из них. Вдруг совершенно ясно осознал, что
В ладони биохимика лежала собачья лапа. Чистая, немного золотящаяся, она олицетворяла собой результат классической команды «дай лапу». Через секунду образ улетучился, оставив Андрею смутное ощущение невыполненного дела. Из тех, что обязательно делают по утрам и не забывают исполнить перед сном.
– Тит, подготовь, пожалуйста, мозговую шапочку. По-моему, Прима хочет гулять.
Волнорез низко завибрировал, когда Тит энергичными движениями принялся его обхаживать. Разысканная «мозговая шапочка» напоминала сдутую силиконовую медузу, выброшенную на стол. Лицо Моны вспыхнуло от негодования: Андрей опять говорил о Приме так, будто ничего не случилось. И всё же она взяла себя в руки.
– Передавай привет моей девочке.
– Непременно, дорогая.
Андрей перебрался в старое кофейное кресло, подтащенное к Волнорезу еще утром, и позволил Титу смазать проводящим гелем ключевые точки своего черепа. Пожалел, что не может захватить сэндвич.
– Включай, Тит.
И Тит включил.
Цвета лаборатории нестерпимо вспыхнули и сразу поблекли, словно их истомило долгое полуденное солнце. Андрей опять перенесся в некоторое подобие темной комнаты. Рядом сидела Прима. Золотистая, необычайно яркая, она вглядывалась в темноту.
– Что там, девочка?
Тьму заполняли крошечные мерцавшие песчинки, напоминавшие просыпанные драгоценности. Сейчас их едва хватало на пляж, хотя раньше они вполне могли составить великолепную пустыню из огней. Многие обладали невероятной удачей, державшей их не хуже плота в сезон дождей. Но были и те, что сверкали ярче остальных. Жалкие крохи, раскиданные по искрившему черному пляжу.
Андрей вдруг понял, что видит.
– Это выжившие, Прима? Тебе нужны выжившие? Для чего?
У его ног возникли поводки с ошейниками. Пустые. Явно поджидавшие тех, кто достаточно глуп, чтобы сунуть в них голову.
Прима осторожничала. Где-то бродило еще одно существо. Не Донован – нечто другое. Гораздо страшнее. Обладавшее силой держать