Парад масок начинала самая младшая группа – все они изображали «зверушек», «птичек» и «цветочки» – вроде лисичек и ежиков из «Теремка», сорок и лебедей из различных сказок; ромашки, васильки и гвоздики с полей или газонов. Потом шла средняя группа – это были герои Н. В. Гоголя из писаний о «Вечерах на хуторе близ Диканьки» – пан голова, кузнец Вакула с чертом, дьяк и прелестная Солоха, Левко и Оксана.
Замыкала карнавальный парад старшая группа. Во главе ее шел Лева Коган, в костюме турецкого султана, с мусульманской чалмой на голове, сконструированной из хитроумно навернутого огромного полотенца. Лева шествовал очень важно, медленно и крайне многозначительно. За ним шли маленькие черненькие арапчонки, вымазанные черной ваксой и блестевшие как подгоревшие масленичные блины у нерадивой хозяйки. Было много смеха, когда вся команда этих масок (от младшей группы до старшей) прошла по школьному стадиону. Было счастье.
Под занавес (т. е. вечером после карнавала) устроили настоящий пионерский костер – большой и пылающий, взметавший искры до черного неба. В самом деле настоящий костер; как в песне:
Я в первый раз задумался над своей классовой принадлежностью: чье я дитя – рабочих? Вроде, нет. Я видел в Ижевске много настоящих рабочих. Мы явно к ним не относились. Чекисты, вроде моего отца, явно не были рабочими. Значит, и песня про пионеров – детей рабочих – это не про нас.
Неожиданно этот вопрос возник передо мной много лет спустя, когда я поступал в Московский университет им. Михаила Васильевича Ломоносова. Нужно было заполнять анкету, где была строка: социальное положение. Я обратился к Феликсу Волкову, молодому человеку, по слухам, ходившим среди робеющих абитуриентов, – аспиранту, с вопросом, что мне писать в этой строке. Он спросил меня: кем работают родители? Я ответил: отца – нет, а мама – помощник бутафора в театре. Феликс немного подумал – позже он стал профессором и даже проректором МГУ по воспитательной работе в эпоху самого мрачного сусловско-брежневского мракобесия в Московском университете, когда все общежитие студенческое разделили на две классические сталинские касты, обе неприкасаемые – мужчины и женщины; студентки жили в одной зоне, студенты – в другой; автором – инициатором этого разделения был новый проректор по воспитательной работе профессор Феликс Михайлович; но так как жизнь сложнее морально-педагогических заморочек, пришлось различить еще третью касту – «женатиков», т. е. семейных студентов; это немедленно возродило ситуацию злобного Хаоса; и в конце концов, когда я уже приезжал в МГУ на повышение квалификации, которую получал на факультете вычислительной математики и кибернетики, на студжаргоне – «кибематики», весь этот маразм сдох (как бы «als ob» сам собой) – и ответил мне: «Пиши „рабочий“». Так я и получил официальный социальный статус рабочего. Позднее выяснилось, что для «статистики» очень важно было принять определенный кем-то в ЦК КПСС процент: «рабочих», «крестьян», «воинов советской армии и военно-морского флота», «интеллигенции», «нацменов» («нацболов» тогда еще не было и в помине, и никто даже не подозревал, что они могут откуда-то появиться; Э. Лимонов (Савенко) только-только пробовал становиться «Эдичкой»). Но нацменов среди абитуры было хоть отбавляй: республики Северного Кавказа, автономии Камы и Поволжья, центральные и сибирские русские области. Чтобы не затеряться в пестроте этих «лиц, наречий, состояний», надо было стать таким, как большинство. Поэтому я легко смирился со своим новым социальным статусом, а потом даже начал гордиться им.
Когда костер догорел, все стали расходиться на последнюю (бессонную) ночь. Послекарнавальная ночь была ночью всяческой шкоды. Красили друг другу лица, животы, яйца, колени и прочие выдающиеся места. Всяческая шкода удалась весьма. Только утром разобрались, у кого, что и чем выкрашено, а потом пошли последний раз на нашу рукотворную запруду отмываться. Поскольку для шкоды использовались акварельные краски, умывание-отмывание прошло легко, и к завтраку все уже были чистыми и невинными, как сама юность.
На другой день возвращались в Ижевск. От Старых Кен до Ижевска ходил рейсовый автобус. Мама приехала на нем за мной. Но обратно мы возвращались с Сашей-водителем, который завершал очередной рейс от Сарапула до Ижевска и по пути заехал за мамой и мной в Старые Кены.
Возвращение в Ижевск после пионерлагеря стало праздником, поскольку я увиделся со всеми своими друзьями из нашего двора. Главным летним мероприятием в нашем дворе стал запуск с крыш театральных сараев, которые одновременно служили и гаражами, бумажных хвостатых «змеев» и «монахов». «Монахи» были по конструкции проще, но построение змеев было высоким искусством. У меня «змейки» и «монахи» получались хуже всех, и я старался присоединиться к ребятам, которые учились на год или два старше меня, т. е. к старшеклассникам, которые по возрасту были моими ровесниками.
