За этими грустными мыслями меня застала славная перемена участи: вернулась из министерства соцобеспечения главврач, и вопрос о нехватке гипса для моего слепка тут же разрешился. Старшая медсестра позвала меня в процедурный кабинет, где уже лежали в белом эмалированном тазу бинты с гипсом. Я разделся и старшая медсестра, положив вдоль левой ноги кожаный ремешок, достаточно широкий, стала обвертывать мою ногу гипсовыми бинтами. Так она покрыла бинтами с гипсом всю мою конечность от паха до ступни, в несколько слоев марли, покрытой гипсовым порошком. Когда, минут через 20, гипс затвердел, старшая медсестра стала разрезать образовавшуюся гипсово-марлевую «скорлупу», сапожным ножом, очень остро заточенным. Теперь я понял, для чего медсестра подложила под гипс кожаный ремешок; она защитила мою кожу от чрезвычайно острого лезвия ножа, которым разрезала гипсовую марлю.
Закончив резать свежие гипсовые бинты, старшая медсестра разъяла всю конструкцию, и я в образовавшуюся щель вытащил свою парализованную ногу из марлево-гипсового плена. Вошла главврач и спросила: «Как дела?». Старшая медсестра ответила: «Все готово. Получилось хорошо». Я спросил у главврача: «А что вы будете дальше делать с этой конструкцией?» Главврач удивилась неуместному применению слова «конструкция», но ответила мне обстоятельно: «Видишь, получилась полая, точная копия твоей ноги; мы заполним эту полую форму тем гипсом, который остался от перебинтовки, и получим собственно слепок с твоей ноги. По этому натурному слепку мастера определят все размеры, которые нужно соблюсти, чтобы готовый протез пришелся тебе впору». Я поразился, до чего все точно продумано в технологии производства. Но в душе была досада, что пришлось так долго ждать в пустой, темной приемной, хотя вся процедура получения гипсовой полой формы моей ноги заняла час с небольшим.
Выйдя на улицу, я обнаружил, что стоит ясный осенний вечер. Главврач догнала меня в сенях, когда я уже ступил на лестницу: «Приходи месяца через два, мы сделаем примерку, а потом запустим твой протез в производство. К Новому году получишь новенький протез».
В школе № 22, носившей имя А. С. Пушкина, были очень хорошие учителя. Это было для меня чрезвычайно важно: после чтения «Записок о Шерлоке Холмсе» я понял ведущую роль человеческого ума в успехах любой деятельности.
Арифметику у нас вел Лев Наумович Морозов; в детстве он был беспризорником, но Хаос советской жизни был добр к нему: он попал в детскую колонию, которой руководил Антон Семенович Макаренко. Уроки у Льва Наумовича всегда были интересными. Он первым объяснил мне значение математической деятельности Пифагора, хотя саму теорему Пифагора нам предстояло изучать лишь в следующем году, в шестом классе. По словам Льва Наумовича выходило, что Пифагор первым стал рассматривать число как абстракцию; это было для меня новое понятие; оно, как объяснял нам Лев Наумович, означает, что число можно употреблять без всяких других наименований; Пифагор освободил числа от имен, связанных с внешними предметами. Например, до Пифагора нельзя было сказать просто «три» или просто «пять»; нужно было всегда добавлять «три чего?» – три воробья, три ласточки, три дерева, три человека и т. п. То же самое относительно числа пять – «пять чего?» – пять рек, пять курганов, пять мечей, пять воинов и т. п.
Но Пифагор очень одобрял выделение (выделение и различение – это главные умственные операции человека) чисел по их свойствам: например, четные и нечетные числа, простые числа, фигурные числа, дружественные числа. И, конечно, главное свойство чисел, открытое пифагорейцами, – различение во множестве всех чисел рациональных чисел натуральных и дробных чисел, которые являются отношением чисел натурального ряда. Все это Лев Наумович рассказывал нам очень вдохновенно, и на его уроках у меня возникла острая тяга к познанию мира вообще и мира чисел в частности.
Самые интересные уроки Льва Наумовича были те, когда он шаловливым пятиклассникам делал замечания за невнимание к признакам делимости: он только-только изложил признаки делимости на 2 и на 3. Если кто-то был недостаточно внимателен к этим вопросам, Лев Наумович сразу ставил эксперимент, например, спрашивал: 17 856 делится на 2? Или 377 делится на 3? Этот вопрос всегда был обращен к тому школьнику, который терял внимание к ходу урока. Особый интерес вызвало у меня определение понятия простого числа и предложенное Евклидом доказательство бесконечности ряда простых чисел. Это первый случай, когда человек не в мифе, а в точной науке столкнулся с понятием бесконечности. В практическом опыте людям никакая бесконечность не дана. Все, с чем на практике сталкиваются люди, конечно и бренно. Мне надо было много поразмышлять над уроками Льва Наумовича. И мне было на этих уроках очень интересно.
