Это были хорошие деньки в чистом ухоженном городе Сарапуле. Сарапул всегда был городом, и знаменитая гусар-девица была родом из этого камского городка, она была дочерью сарапульского градоначальника. Здание суда до сих пор одно из лучших в городе; до революции это было здание дворянского собрания.
С города Сарапула писал свой провинциальный городок великий русский драматург Островский. Городок, где разворачивается действие «Грозы». Обо всем этом мне, четверокласснику, перешедшему в пятый класс, рассказал один из лучших актеров ГРДТ Аркадий Куприянович Войновский. Его жена, Александра Сергеевна Соловьева, была заслуженной артисткой Удмуртии, играла социальных героинь и партгрупоргов в советских пьесах. В «Калиновой роще» она играла председателя колхоза (или совхоза – ни тогда, ни сейчас я не понимал и не понимаю разницы; а когда мне ее объясняют, я вижу, что все это – чистое или голое словоблудие). Но Александра Сергеевна была очень хорошей актрисой.
В «Молодой гвардии» по роману А. А. Фадеева она играла роль мамы Олега Кошевого, там же моя сестра Лиля играла Валю Борц. И они дружили, пока Лиля не умотала с авантюристом Мартыновым на Колыму, в Магадан. Теперь Александра Сергеевна и Аркадий Куприянович в Сарапуле сняли комнату прямо напротив летнего сада и театра, в котором выступала труппа из Ижевска. Я любил заходить к ним, так как Аркадий Куприянович часто рассказывал мне разные события из русской жизни и русской истории.
Сарапул в 1951 г. был очень красивым городом, сохранившим в почти нетронутом виде русскую старину: резные наличники на окнах одно– и двухэтажных домов, деревянные резные коньки на крыльцах – символический знак далекого пути народа, как писал Сергей Есенин в работе «Ключи Марии», палисадники перед каждым домом, огороды и сады, море сирени и черемухи (видимо, весна в том году была поздней). С городской площади, где спуск к пристани, открывался захватывающий вид на Каму-реку и на другом берегу маленькая Ершовка. В разгар брежневского времени Сарапул потерял свою старинную красу; его постигла судьба многих малых городов – общая неустроенность, большой градообразующий промышленный гигант – ЭГЗ (электрогенераторный завод) на дальней окраине. Но все еще сохранялся чудесный краеведческий музей, влачивший, как и все старинное, жалкое существование.
Начальник мамы, заведующий поделочным цехом и бутафорской мастерской Иван Назарович вышел из календарного отпуска и приехал в Сарапул из Ижевска, чтобы заменить маму. Мы с мамой должны были заехать по пути из Сарапула в Ижевск в деревню, в которой в этом году располагался наш пионерский лагерь. Деревня называлась Старые Кены, в 17 или 20 км от Ижевска.
Мы ждали Сашу-водителя, которому директор театра поручил доставить меня в пионерлагерь, а маму отвезти в Ижевск. Саша-водитель где-то задерживался, и я от скуки стал расспрашивать маму о нашем совместном пребывании в лагере в Потьме. Мама уже давно привыкла, что я время от времени прошу ее вспомнить и рассказать мне что-нибудь из нашей лагерной жизни, и никогда не отмахивалась от моей просьбы.
Не знаю почему, но в этот раз я спросил ее, как начиналась история с письмом к товарищу Сталину, которое написали в Москву арестантки из Потьмы.
Мама начала рассказывать очень тихо, но отчетливо. Мы сидели среди роскошно цветущих пионов в летнем саду г. Сарапула перед театром и смотрели на дорогу, по которой должен был приехать за нами Саша-водитель.
– Все началось с того, – говорила мама, – что начальство отказалось принимать наши письма и, тем более, отправлять их в Москву. Поначалу мы растерялись, но потом вспомнили революционное прошлое наших мужей и решили всем бараком петь песни. Первая песня, которую поддержал весь женский барак, – уж очень всем хотелось домой, на волю, – была любимая песня В. И. Ленина – так нам говорили на всех партсобраниях в 1924 г., когда хоронили самого Ленина. Это были слова траурной песни:
Когда зазвучали эти первые слова, барак затих, и у кого-то слезно задергались губы. Но основные зачинщицы писем к Сталину упорно продолжали:
Весь барак был охвачен задавленными рыданиями, всхлипами:
Теперь уже весь барак был охвачен воем. Тут и мы не выдержали, заплакали навзрыд, но песню не остановили, продолжили, всхлипывая и сморкаясь:
