Весь медицинский персонал отнесся ко мне с максимальным вниманием. Они подробно расспросили меня о мнении московских врачей, когда я рассказал, что еще в 1946 г. сестра возила меня по московским клиникам и больницам. Я рассказал ижевским врачам все, что запомнил о московских посещениях медучреждений. Рассказал, что моя сестра спрашивала прямо при мне у московских врачей, не лучше ли ампутировать мою парализованную ногу? Московские специалисты тогда ответили, что наука не стоит на месте. Поэтому, если парализованная нога не болит, то можно оставить ее, так как существует надежда, что рано или поздно ученые откроют способ лечения детского паралича. А если ногу сейчас ампутировать, то нечего будет в благословенный час открытия лечить.
Главврач порадовалась такому решению и сказала, что они, конечно, примут заказ к производству, но лимит гипса уже исчерпан, и даже не все фронтовики могут получить свои протезы своевременно.
Мама очень расстроилась, я как мог утешал ее, что, мол, рано или поздно очередь фронтовиков рассосется и протезная мастерская возьмется за меня.
Нас снова выручил добрый Хаос; мама рассказала о нашей неудаче Марии Григорьевне, детскому врачу из детсада № 20, которую случайно встретила в магазине. И Марья Григорьевна обещала хоть чем-нибудь нам помочь. Она спросила, сколько килограмм гипса надо для слепка моей левой, парализованной ноги. Мама сказала, что не знает, и попросила разрешения зайти к Марье Григорьевне, как только узнает.
Мама тут же сходила к главврачу протезной мастерской и спросила, возьмутся ли они за выполнение заказа, если ей удастся добыть гипс. Главврач ответила: «Конечно, возьмемся. Но гипсу надо не менее пуда, с учетом того, что с первого раза может получиться брак. Тогда придется делать повторный слепок». Мама пересказала весь этот разговор Марье Григорьевне, и та теперь уже твердо обещала, что сможет раздобыть для нас гипс.
Прошло сколько-то месяцев, и Марья Григорьевна действительно сумела где-то достать необходимое количество гипса. Мама сразу же отнесла его в протезную мастерскую. Главврач назначила мне день, когда явиться на слепок; суббота в те годы была еще рабочим днем, и оказалось, что нам назначено быть у врачей именно в ближайшую субботу. Мне не хотелось пропускать занятия в школе, и я договорился со старшей медсестрой, что приду к ней после обеденного перерыва, во второй половине дня. Но произошла неувязка. Так как тащить пуд гипса на руках очень тяжело, мама разделила его на две части, по восемь килограммов. Когда она пришла с остатками гипса во второй раз, старшей сестры уже не было, и гипс приняла сама главврач. Поэтому ошибка была неизбежной. Когда в субботу я заявился в протезную мастерскую, там сразу сказали, что нашего гипса не хватает. Я возразил, что этого не может быть. Тогда мне предложили подождать. И начались томительные часы бесполезного и бесплодного ожидания. Большей скуки я никогда в жизни не испытывал. Вот тогда я и понял смысл русского присловья: нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Приемная протезной мастерской не имела окон; тускнела сорокасвечовая лампа под высоким потолком; из всех углов большой комнаты на меня полз мрак; на стене висела большая картина – какая-то зимняя дорога в лесу, вроде той, по которой нас везла лошадка из Факела в Игру, когда мы с мамой возвращались из Лесной школы. Надо было набраться терпения и ждать, ждать, ждать.
Чтобы скоротать время, я предался мечтам и воспоминаниям. Я вспомнил, как начиналась война; молодая война была ужасной, самое ужасное в ней – опасность разлуки с мамой; зрелая война была кровавой – самое кровавое побоище – две битвы: Сталинградская и Курская, это мы учили по истории СССР в четвертом классе; старая война – наплыв пленных немцев, ужасы пленения не превосходили ужасы нашего лагеря в Потьме; у пленных была твердая надежда на возвращение домой, а нам – некуда было возвращаться, просто лагерные мучения заменялись внелагерными муками, пыткой памяти о прошлой, доарестантской жизни. Я вспомнил, как однажды мама сказала Лиле (мы еще жили тогда у Марьи Ефимовны), показывая на меня: «Если бы не он, я бы не выдержала в лагере; многие женщины, у которых дети оставались „на воле“, не выдерживали…». Но казалось, что война может обретать «второе дыхание», которое сначала проявилось в войне с Японией, а позже в испытаниях ядерного оружия, сначала в США, а затем и в СССР.
