В нашем дворе жило несколько любителей гонять голубей, но, в основном, голубятни располагались в соседних домах.
Мой день рождения в 1951 г. прошел без радостных подарков, не было ни книг, ни фильмоскопов, ни чего-нибудь еще, типа стреляющего ружья. Все деньги, которые мама, как я знал, копила на подарки, она истратила, чтобы купить мне ботинки, брюки и новый пиджак. Эти траты я еще не умел воспринимать как праздничные заботы. Поэтому ярких воспоминаний о том дне рождения у меня в душе не осталось.
Запуская змеев и гоняя по крышам наших дворовых сараев голубей из соседских голубятен, мы не заметили, как растранжирили последние денечки летних каникул.
Утром 1 сентября 1951 г. пошли в школу всей гурьбой: я в пятый класс, Рудик Гаврилов в седьмой, Феликс Князев – в шестой класс. К этому времени напротив парадного подъезда театра, где мы жили, сделали трамвайную остановку, и можно было доехать до школы № 22 совсем быстро – через две остановки наша школа, но трамваи подолгу ожидали встречных, чтобы разъехаться по однопутной дороге, и мы гораздо быстрее добирались до школы пешком.
Медицинские осмотры делали в школе регулярно, и однажды школьный врач расспросила меня, почему я хромаю; я рассказал подробно, что в лагере, в Потьме, была эпидемия полиомиелита, десять человек заболели, восемь умерло, а двое остались живы; сначала меня лечили лагерные врачи, потом началась война и лечение пришлось прекратить. Врач выслушала меня внимательно, о чем-то еще расспросила – ее интересовал характер эпидемии, почему она охватила только мальчиков, уточнила, не заболел ли кто из девочек, я сказал, что ни одной хромающей маленькой девочки в нашем лагере, в Потьме, я не помню, хотя самих девчонок было в общем-то столько же, сколько и мальчишек. Врач спросила меня, какими еще болезнями я в детстве болел; я ответил, что в лагере – только кашлял и ничем другим не болел. «А вот на воле, – добавил я, – уже переболел и свинкой, и скарлатиной». Я заметил, как эта седая женщина-врач странно передернула плечами, как будто ее коснулся посох Деда Мороза, и сказала, что выдает мне направление в Министерство социального обеспечения, после чего меня направят в протезную мастерскую, где мне сделают такое устройство для надевания на ногу, что я смогу ходить без костылей. Она действительно выписала мне такое направление.
Придя домой из школы, мы учились в первую смену, я сразу поспешил в поделочный цех, чтобы порадовать маму. Когда мама узнала от меня эту новость про протезную мастерскую, она сразу отпросилась у Ивана Назарыча с работы и мы пошли в Министерство соцобеспечения, к товарищу Ефремову. Он оказался на месте, и несмотря на большую очередь к его кабинету, сразу пригласил нас. Оказалось, что очередь – это все изувеченные войной фронтовики. Им всем нужны были протезы: кому руки, кому ноги, кому корсеты (у кого были повреждены позвоночники), но для всех них товарищ Ефремов уже решил удовлетворительно их заявления, и теперь он был свободен, чтобы плотно заняться мной.
Как только товарищ Ефремов выяснил, что я не жертва войны, а моя болезнь случилась в лагерной Потьме, он выразил крайнее недоумение: в лагере не могло быть, по его мнению, эпидемии детского паралича. Бургасов не мог допустить эпидемии в лагере.
Я не знал, кто такой Бургасов, и сидел, насупившись, а мама заплакала и стала упрашивать товарища Ефремова, чтобы он нам помог. Товарищ Ефремов сдался. (Я только тогда понял, почему Сталин считал человеческую слабость большим пороком (наряду с ленью и глупостью), когда преподаватель диамата на первом курсе МГУ – Владимир Петрович Калацкий, – нам разъяснил, что такую надпись Сталин сделал на работе В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм»).
Сдавшись, товарищ Ефремов выписал нам направление в протезную мастерскую. Эта мастерская находилась совсем рядом и от Министерства соцобеспечения, и от нашего дома в театре, на правом углу улицы Пастухова, в том месте, где она упиралась в улицу Милиционную, если стоять лицом к этой улице. Протезная мастерская занимала двухэтажный дом: на втором этаже – приемная для ожидающих и кабинеты врачей, на первом этаже – цеха самой мастерской, где рабочие разных специальностей изготовляли заказанные протезы.
В протезной мастерской нас приняла главврач, очень внимательная и доброжелательная женщина. В ее функции входило с помощью анамнеза, истории болезни и некоторых специальных анализов определять тип протеза, в котором нуждался тот или иной инвалид. Потом она передала нас старшей медсестре, которая должна была снимать гипсовый слепок с той культи или конечности, которую решено было протезировать. Гипсовый слепок передавался в цеха, где станочники, слесари и другие рабочие изготовляли протез по имеющемуся слепку.
