Может быть, в этом юношеском стихотворении, полном тоски по несбывшейся романтике всевозможных «бригантин», превратившихся в арены жизненных цирков, последнюю строчку надо заменить:
будет скромнее, а главное – точнее. Но переделывать юношеские стихи в старческую мудрость – это дурной вкус. Согласно искреннему замечанию великого поэта Оскара Уайльда никто не сможет выкупить у судьбы свое прошлое.
Своим чередом подошел новый, 1952 г. В этом году должен был истечь тот срок, который был установлен в судебном процессе для моего отца. Мы с нетерпением ждали его возвращения из «дальних северных лагерей, без права переписки». Время шло, но ничего хорошего не происходило. Чтобы легче было ждать календарного окончания отцовского срока, мы вновь окунулись в суету текущих дел и забот.
После Дня Сталинской Конституции подоспел очередной день рождения самого Сталина, но поскольку дата была не круглая, ее отметили не так шумно, как в декабре 1949 г.; обновили стенгазету, которую готовила специально избранная редколлегия, но все под присмотром взрослых. Я не очень увлекался этой работой. Меня поглотило самообразование по химической науке. Походы в городскую библиотеку, где я начал читать Жюля Верна «Таинственный остров», в книжные магазины – Научно-технической книги и Когиз, где продавалась учебная, художественная и политическая литература, – и в магазин учебно-наглядных пособий поглощали все мое свободное время и всю энергию жизненного интереса к происходящему.
Надо было снова закупать свежие игрушки для новогодней елки. Для новогоднего стола мама впервые приготовила гуся, целиком, начинив его яблоками и картошкой. Она готовила его на кухонной плите, в духовке, и оттуда шел такой вкусный запах, что в коридоре одна за другой открывались двери и соседки, заходя на кухню, спрашивали: «Что вы такое вкусное готовите, Лидия Васильевна?» Мама отвечала: «Новогоднего гуся, по-латышски». И рассказывала, не отходя от плиты, так как надо было следить, чтобы ничего не пригорело, что у нас в Латвии на Новый год все семьи раньше готовили гуся к новогоднему столу. Оказывается, к этому Новому году маме в театре выписали премию, и она, чтобы «деньги не ушли на всякую ерунду», купила на базаре хорошего гуся. Это был настоящий подвиг, потому что самой маме нечего было надеть на праздник, никакой праздничной одежды, она все тратила на меня, а сама ходила, в чем придется. И тут такой шикарный праздничный обед. С 1952 нового года у нас на столе всегда был праздничный гусь. Эту латышскую традицию мама соблюдала теперь очень строго.
Наша елка получилась очень интересной: из бумаги и серебряной фольги, в которую обычно упаковывали шоколад, мы с мамой сделали много махоньких снежинок, развесили их весьма беспорядочно, этот Хаос оказался весьма эстетическим, «Мери на Луне» сияла на самой макушке, под завершающей елку звездой. Гирлянда электрических лампочек, которую сделал еще в прошлые годы Василий Михайлович Свиридов, служила весьма исправно.
Школьные занятия шли своим чередом. Я все больше и больше влюблялся в русский язык с его богатыми возможностями передавать все оттенки чувств и мыслей. Наша классная руководительница Клавдия Никитична, заметив мою тягу к русскому слову, посоветовала мне завести особую толстую тетрадь под названием «Золотые зерна», куда я записывал бы все, что привлечет мое внимание в явлениях и осуществлении русской речи и русского языка. Так появились «Золотые зерна» моей души. Но, как говорится, Бог дал – Бог и взял. В жизненных скитаниях моих по белу свету эта тетрадь у меня пропала. Бог знает, как сложилась ее окончательная судьба.
