Злобный Хаос не дремал. Еще перед старым Новым годом, 13 января 1953 г., было опубликовано сообщение ТАСС о разоблачении в кремле группы врачей-евреев, отравителей советских и партийных вождей. Разоблачила их простая советская медсестра Лидия Тимашук, награжденная за этот «подвиг» орденом Ленина. С этого награждения простой медсестры орденом Ленина за то, что она погубила самых лучших наших врачей Вовси, Коганова, Эттингера и других, началась девальвация и деградация советской наградной системы. Своей кульминации эта деградация достигла в эпоху Л. И. Брежнева, которому, согласно народной молве, выраженной в советских анекдотах и в них же закрепленной навечно, даже планировали хирургически расширить грудную клетку, так как на его естественной груди уже не помещались все высокие награды. После этого гибель СССР стала неизбежной, а беловежские негодяйства лишь закрепили этот моральный факт.
Разоблачение группы «убийц в белых халатах», так называемых врачей-убийц, было для всех нас большим испытанием, духовным и моральным.
В нашем детском бараке в Потьме с одной стороны от моей кровати спал китаец Юн Сан, а с другой – голландец Илюша Шермергорн, а потому я с детства, что называется по-русски, «с молоком матери» впитал в себя идею интернациональной дружбы народов. И теперь надо было решать, стоит ли открыто вступаться за евреев, стоит ли ненависть к врачам-убийцам переносить на всех евреев, на весь еврейский народ. Это было немыслимо.
И у мамы спросить совета было нельзя: мне уже было вполне понятно, что это значило бы переложить ответственность на ее плечи, и без того обремененные заботами обо мне и тревогами за возвращение отца из дальних северных лагерей без права переписки.
Тогда, в январе 1953 г., я стихийно встал на защиту евреев, и когда в классе возникала эта проблема, объяснял ребятам, что народ не может быть виноват, что целый народ нельзя обвинять, даже если отдельные представители той или иной национальности и совершили преступления. И в подтверждение этого тезиса цитировал Сталина (из доклада на каком-то съезде или из речи на параде 7 ноября 1941 г., сейчас не помню), говорившего о немецком народе: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается, только народ бессмертен…»
Эпоха «стихийной» защиты евреев кончилась для меня в 1972 г., в Риге, куда меня распределили после аспирантуры, когда я защитил кандидатскую диссертацию по кафедре статистики экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. Заведующим кафедрой статистики в это время был мой учитель, профессор, доктор экономических наук Арон Яковлевич Боярский; он читал нам еще на первом курсе новую дисциплину «Курс высшей математики для экономистов». Мы, студенты, набранные на экономфак МГУ в 1957 г. из абитуриентов, приехавших со всех концов великого Советского Союза, были первым университетским набором экономистов, будущих преподавателей политэкономии и основ политических знаний, которым возобновили преподавание высшей математики, потому что ее прекратили преподавать специалистам нашего профиля в 1948 г., после знаменитой августовской сессии ВАСХНИЛ; на этой сессии победил шарлатанский тезис «академика» Т. Д. Лысенко: «Наука – враг случайностей». «Академика» Т. Д. Лысенко поддержал, по его собственному заявлению, товарищ Сталин.
Возобновление преподавания высшей математики студентам-экономистам (и философам!!!) МГУ стало вторым существенным отражением переименования ВКП(б) в КПСС, тогда как первым было дело «врачей-евреев». Ни злобный, ни добрый Хаос не бывают однозначными. Хаос – это причудливая (для человеческого разума) вязь возможностей, их корреляций и флуктуаций, временами распадающихся и вновь возникающих, как узоры в немудреном калейдоскопе. Но история, как и социология, устроена сложнее, чем калейдоскоп для малышей.
Примерно к 1972 г. я осознал, что надо выработать ясное отношение к еврейскому вопросу, не впадая ни в юношеское умиление «мировой печалью» в любимых еврейских глазах, ни в оголтелый антисемитизм жидоненавистников, каковых на моем пути встречалось немало. И все со своей железной аргументацией, со своими доводами из историй цивилизаций, из истории культур, из истории наук, из человеческих судеб. Вот человеческие судьбы и стали главной основой моего отношения к «еврейскому вопросу».
Как человек русской культуры я не мог стать на позиции антисемитизма, потому что с детства помнил слова: «Нет истины в поношении и нет истины там, где нет любви». Эту истину посеяла в моей детской душе Клавдия Никитична Бабушкина, моя учительница русского языка и русской литературы с 5-го по 7-й класс в мужской средней школе № 22 им. А. С. Пушкина г. Ижевска. Я много раз и в детстве, и в юности проверял эту мысль А. С. Пушкина, и во всех поддававшихся наблюдению случаях А. С. Пушкин был прав. Как только «разбор полетов», «разбор аварий», «разбор житейских неурядиц в суде» и т. п. скатывался к поношению конфликтующими сторонами друг друга, истина в понимании и оценках свершившихся событий попросту исчезала.
