С того момента как по радио начали передавать бюллетени о состоянии здоровья товарища Сталина, я перестал посещать школьные занятия, проводя все время под громкоговорителями центрального телеграфа. Это было удобно, так как от долгого ожидания сообщений ТАСС наступало переохлаждение, и можно было согреться, зайдя в общий зал на почту в том же самом здании центрального телеграфа. Мама знала, что я пропускаю школьные занятия, но ни разу не упрекнула меня за это, видимо, понимая, что нельзя мешать подростку прочувствовать значимость момента и всей ситуации в целом.
После того как пришло сообщение ТАСС, что Сталин умер, в стране был объявлен траур; сейчас я уже не помню, отпустили нас на траурные дни по домам или нужно было ходить в школу, сам для себя я решил, что ходить на занятия до дня похорон не стоит, не нужно и вообще вредно.
Теперь, когда жизнь совершенно явно подошла к неизбежному, я хочу до конца высказаться о своей судьбе.
В судьбах всех «лагерников», т. е. детей, рожденных в сталинских лагерях, просматривается одна закономерность: ощущение непоправимости свершившегося зла и внутреннее равнодушие со стороны окружающих к тем, кому выпала страшная судьба. Здесь я изложил мысли и рассуждения по поводу судьбы мальчика со дня его рождения 22 августа 1938 г. до дня похорон товарища Сталина 9 марта 1953 г.
Когда я рассказываю о судьбе этого мальчика, словесных соболезнований, разумеется, хватает; но сквозь ручейки многословных состраданий видна ясно стремнина умонастроений: ни «лагерники», ни другие «синдромники» («афганцы» и «чеченцы» в России, «вьетнамцы» в США, «алжирцы» во Франции) никому не нужны. Правда, относительно США и Франции я не могу судить столь уверенно и сурово, но ради того, что творится в России, я должен быть суров.
«Лагерника», как и любого «синдромника», могут пожалеть, проявить «знаки внимания», что-нибудь еще сделать «от всей души», но тут же забыть. Никакое слово не заменит руку или ногу, не излечит душу, не выправит судьбу, но пустое слово ранит и убивает.
«Лагерный» синдром, особое состояние души, – участь всех, кто испепелен непоправимостью зла, бессмысленностью зла, глубокой, расчетливой, холодной ненавистью.
«Лагерный» синдром – это тупик жизни, порождение абсурда истории, ее творцов и, особенно, исправителей ее ошибок. Излечиться от «лагерного» синдрома невозможно, и единственная конкретная польза, которую может принести «лагерник» – это искренне рассказать людям о «стелющейся яблоне», пробившейся сквозь толщу асфальта траве, о том, почему трусость и ненависть помогают жить при полной бессмысленности самой жизни. По здравом рассуждении, когда наступает вечер жизни, я как лагерник пришел к своему пониманию и трусости, и смелости. Герменевтически и трусость, и смелость – это разновидности социального страха. Трусость – это страх перед смелостью. Смелость – это страх перед трусостью.
Порыв к единению с нормальными людьми у «лагерников» необъясним и неуправляем. Точнее, объяснений можно найти множество, но ни порознь, ни оптом они по сути ничего не объясняют. На самом деле, «лагерник» – это заложник до рождения, после рождения и на всю жизнь.
Напомню, я попал в заложники с самого рождения: маму арестовали беременной, аборты были запрещены законом, и всех женщин-арестанток в ее бараке предупредили: если помогут ей «что-нибудь» сделать, то всем накинут сроки. Это было в Потьме, в так называемых «темниковских лагерях», которые теперь почему-то переименовали в Дубровлаг.
Я заложник системы сталинских лагерей, ГУЛАГа, по рождению. Я овладевал ремеслом заложника вместе с родной русской речью. Говорят, народ «отстоял» социализм (не столько в боях за Родину, за Сталина, сколько в очередях), начальник «отсидел» его (не только в креслах, но и в лагерях), а мы, «лагерные» дети, прожили его в заложниках (сначала мечтая «о воле», затем – «на воле»).
Когда меня спрашивают, какой социализм народу нужен, я чаще всего лгу. Заложнику вообще приходится много лгать и лицедействовать – закон профессии как жанра и искусства жить, так что личное и входит в ремесло заложника. Но бывают моменты, когда я действительно «не могу молчать!», и тогда я отвечаю: «Никакой. Никакой социализм народу не нужен». Народу не нужен
– ни национал-социализм в его классической форме гитлеризма,
– ни в форме современного неонацизма,
– ни в форме классического сталинизма эпохи индустриализации, коллективизации и страшного голодомора,
– ни в форме, которую ему придал фанатик-недоумок Пол Пот,
– ни в форме, которую он получил от сверхумного фанатика Мао Цзэдуна и сверххитрого Дэн Сяопина. А других социализмов, кроме вышеперечисленных, ни наш народ, ни другие равнодостойные народы просто не знают.
«Лагерный» синдром – это результат освоения ремесла заложника. Я могу о нем судить только по опыту «лагерных» детей. Я не знаю, как он трансформируется в поведении взрослых и вольных людей, попавших в заложники. Зато о развитии этого синдрома у детей я могу судить изнутри, со всеми плюсами и минусами этой субъективной позиции.
