Подготовка к празднику Великого Октября продолжалась. Мы приступили к слушанию детской книжки, которую начала нам читать Анна Валентиновна. Книжка называлась «Таня-революционерка». В ней описывалось, как царские жандармы пришли с обыском к Таниному отцу, рабочему-печатнику, который у себя на работе, в надежной типографии, печатал листовки против царя.
В книге была картинка: два звероподобных жандарма держали Таниного отца за руки и, топорща свои страшные усы и выкатывая из орбит глаза, требовали показать им, где спрятан украденный из типографии шрифт. Таня была догадливой девочкой. Когда пришли жандармы, она проскользнула на кухню и высыпала шрифт из мешочка, в котором его принес домой отец, в глиняный кувшин с молоком. Жандармы при обыске ничего не нашли. Отвели Таниного отца к себе в участок, но вечером вынуждены были – почти через сутки – его отпустить. Когда отец вернулся домой, Таня рассказала ему про свою хитрость. Отец похвалил ее и назвал настоящей революционеркой, что было в его устах высшей похвалой.
Я очень волновался, когда нам читали этот рассказ Анна Валентиновна и Ирина Александровна, каждая в свою очередь посменного дежурства. Меня очень беспокоил вопрос о том, что стало с молоком; ведь шрифт был грязный, в книге говорилось. Что его промывали в керосине, он противно пах, и молоко с такими добавками пить вредно. Однако естественный вывод, что молоко просто вылили на землю, казался мне настолько кощунственным, что я не мог себе представить человека, который решился бы его исполнить. Молоко было недоступной редкостью. В малышовой группе детского барака в Потьме его давали грудничкам по маленькой бутылочке; при этом каждый день из охраны интересовались, не умер ли кто-нибудь из новорожденных или грудничков, чтобы сразу уменьшить количество бутылочек для малышового стационара. А тут надо было вылить на помойку целый кувшин молока. Мое детское сердце разрывалось от осознания неразумности всей этой ситуации. Сейчас я с горечью бесполезного сожаления очень печалюсь – и это на 69-м году жизни, – что не знал в те далекие годы слова У. Черчилля о том, что самые эффективные инвестиции – это вложения в заботу о производстве детского молока. Тогда у меня в голове впервые в жизни завертелось нечто, что, сейчас, я называю особым Хаосом судьбы, т. е. герменевтическим кругом: «Необходимость случайности – случайность необходимости».
Таня-революционерка реализовала давнее пророчество К. Маркса: «Родители, не забывайте, что дети играют в вас!» Жандармы случайно не нашли «революционный» шрифт. А ведь еще во времена Ивана Федорова, русского первопечатника, набравшего книгу «Апостол», предупреждали, что дело, попади оно в руки «слуг дьявола», будет использовано для совращения и искушения православных людей, для отвращения от православия. Но чему быть, того не миновать, в этом необходимость случайности и привязанная к ней тайным смыслом круга случайная необходимость. В этом реальная действенность сослагательного наклонения в истории.
К середине октября я уже с нетерпением ждал возвращения Лили с гастролей по районам Удмуртии. Она пришла, как и обещала, но с ней была какая-то женщина, очень похожая на арестантку. Когда я всмотрелся в попутчицу, которая пришла ко мне вместе с Лилей, сердце мое екнуло в груди и я зашелся от несказанной радости. Это была моя мама.
Мама стала рассказывать, что в середине июля в Потьму пришла телеграмма из Москвы с предписанием лагерному начальству немедленно освободить Энгвер Лидию Васильевну из заключения и, снабдив всеми необходимыми документами, отправить на свободу.
Однако исполнение этого долгожданного распоряжения затянулось: капитана Гурьянова уже куда-то перевели, а вновь назначенный начальник лагеря сначала принимал дела, зная, что с этим спешить не стоит, и лишь потом приступил к исполнению повеления московской телеграммы. Расставаясь с арестанткой, расконвоированной Энгвер Лидией Васильевной, он признался, что не поверил первой телеграмме, поскольку она противоречила каким-то ранним документам, еще довоенным, в которых утверждалось, что этот контингент никогда не выйдет на свободу. Поэтому он, новый начальник лагеря, послал в Москву запрос на подтверждение первой телеграммы. Этот запрос пришел не сразу, но все-таки быстро, и мама была освобождена как раз в те дни, когда Лиля уезжала на гастроли. Через два дня после освобождения мама добралась через Казань и Агрыз до Ижевска. Из писем Лили, которые моя сестра посылала маме в Потьму сразу после отъезда из Москвы, мама знала, что мы приехали в Ижевск. Добравшись до города, мама первым делом отправилась в милицию встать на учет; таков был порядок для всех бывших заключенных, особенно для тех, кто шел по списку ЧСВН.
