Начальник гормилиции Ижевска оказался родственником – то ли братом, то ли племянником – местного знаменитого большевика Ивана Пастухова, который был зверски замучен врагами революции – похоронен заживо; и родственник его тоже не терял бдительности. Он отказался регистрировать маму, сказал, что ей, как бывшей заключенной по списку ЧСВН, запрещается жить в Ижевске, и посоветовал – добрый человек – переехать в расположенный неподалеку город Воткинск. Мама переехала в Воткинск – это 50 км от Ижевска, и туда по расписанию ходил автобус. Кроме того, была специальная Воткинская линия железной дороги, но поезда по ней в 1946 г. ходили по какому-то странному расписанию, которое менялось если не каждый день, то через день.
Маме повезло. Пытаясь найти Лилю и меня, она сделала запрос в адресное бюро, а пока ждала письменную справку из этого бюро, рассматривала театральную афишу. Эта афиша анонсировала спектакли предстоящего сезона в Ижевске, и в ней были напечатаны фамилии всех участников труппы сезона 1946–1947 гг.; среди всех фамилий мама сразу нашла, в конце списка, фамилию Энгвер Лилии Николаевны, т. е. было напечатано Энгвер Л. Н., но мама с удовольствием рассказывала, что она мысленно расшифровала инициалы Л. Н. как означавшие именно Лилию Николаевну.
К нам, на нашу встречу – мою встречу с мамой и Лилей, вышла детский врач Мария Григорьевна. Мама очень обрадовалась ей, потому что врач сразу начала интересоваться историей моего заболевания полиомиелитом. Мама выложила ей историю с эпидемией в Потьме.
Мария Григорьевна выслушала, сострадая тем женщинам, дети которых умерли во время эпидемии, и с грустью сказала маме: «Не знаю, много ли вам будет радости от того, что он – она глазами показала маме на меня, – выжил. Ведь теперь такая трудная жизнь». Мама ей ответила: «Это нам привычно и все равно теперь лучше, чем в Потьме». Мария Григорьевна печально согласилась с ней.
Тогда же мама сказала Марии Григорьевне, что на следующий год меня надо отдавать в школу, а в Ижевске милиция ей жить не разрешает. Тут Лиля показала все разрешительные бумаги на проживание в Ижевске, которые ей выдали в Московской актерской бирже труда. Мария Григорьевна все внимательно рассмотрела и сказала: «Я поговорю с зав. гороно, они должны быть в курсе особых льгот для детей-инвалидов». Врач попросила на время у Лили московские справки для обоснования своего ходатайства перед зав. гороно. Лилия отдала бумаги врачу, и мы остались радоваться освобождению мамы.
Мама подробно рассказала, как она узнала, где расположен театр, как в театре познакомилась с Ариной Петровной, которую помнила еще по гастролям в Баку артистов цирка, как нашла фамилию Лили на афише. Арина Петровна отвела маму к Екатерине Ивановне, показала, где Лиля снимает угол.
Мама очень обрадовалась, что наша комнатенка выходит окнами на юг, что здесь всегда солнце. Потом, простившись с Ариной Петровной и Катериной Ивановной, мама снова уехала в Воткинск. Там ей сразу же дали регистрацию – заметим, не прописку, – при условии, что она согласится поработать временно на овощной базе: нужно было перебирать картофель, потом морковь, потом капусту. Маму завербовали на эту работу временно, на две недели.
Мама очень обрадовалась этому и, когда мне описывала такие важные события, отметила: «Коля, обрати внимание. Завербовали. Это хороший признак. В Потьме нас гоняли на работу, а здесь вербуют». Мне, как никак, шел девятый год и разницу эту я очень чувствовал.
Когда контракт с овощебазой в Воткинске закончился, мама снова приехала в Ижевск. К этому времени Мария Григорьевна, врач в детском саду № 20, выполнила свое обещание: она переговорила с зав. гороно, тоже очень продвинутой женщиной, та поговорила по партийной линии в горкоме ВКП(б) с кем надо, и милиция перестала сопротивляться нашему маленькому счастью. Нас прописали всех троих у Екатерины Ивановны, на улице Труда, дом № 22.
Сейчас эта улица называется улицей Ленина, если новый режим снова не переименовал ее в эпоху перемен и бифуркаций (как назвал всю горбачевскую затею академик Андрей Дмитриевич Сахаров на заседании Верховного Совета СССР, когда мы с ним с одного микрофона № 5 убеждали депутатов обеих палат проголосовать за амнистию для «афганцев»). Я давно не был в Ижевске, о переименованиях улиц этого города ничего сообщить не могу.
На этом лагерная эпоха нашей жизни завершилась. Семья воссоединилась. Мы жили все в одном городе, в одном доме, у хороших людей, душевных и мастеровитых.
Надо было забыть о прошлом, надо было укореняться в новой жизни, перезимовать и весной, когда появятся подснежники, взлетят бабочки, поплывут над цветами пчелы, затрепещут крыльями стрекозы, надо попытаться самим обрести зеленое сгущение ветвей, набрать бутоны будущих цветов, продолжить радости возрождающейся жизни на воле, свободной жизни.
