Кануны вызволения завершились. Теперь надо было привыкать к воле. Прошлое еще очень долго не отпускало нас, и я думаю, что до конца никогда не отпустит. Теперь я понимаю мудрость Моисея, водившего сорок лет свой народ по пустыне, чтобы люди смогли забыть о своем постыдном рабстве.
С нами не было ни Моисея, ни силы религиозного духа, который обеспечивает победоносное претерпевание всех несчастий непоправимого зла. У каждой птицы, побывавшей в сетях, в клетке или в силке, навсегда остается какая-то печать в поведении, и по этой печати опытные птицеловы и любители птиц сразу узнают: «сиделая птичка». Так и мы, пережившие лагерное насилие, узнаем друг друга по манере поведения, по манере непослушания, по манере бороться за еду, жизнь и по особой ненависти к удачливым прощелыгам вроде Глеба Павловского («бывшего диссидента») или Сергея Адамовича Ковалева («бывшего узника совести», извлекающего всяческие блага из этого статуса). Я им не судья. Надеюсь, сказано не зря в одной священной книге: «Мне отмщение, и аз воздам». Жаль, что там нет добавления: «Аз упокою вы».
Когда в детском саду № 20 заканчивались приготовления к празднованию очередной, 29-й годовщины Великого Октября, возник вопрос о том, как поторжественнее украсить нашу игровую комнату. У каждой группы были свои игровые комнаты. Одна часть игровой комнаты выделялась под столовую. В ней стояли столы, за которыми мы принимали пищу, другой конец был кукольным уголком, там лежал ковер и на нем располагались домики из кубиков, маленькие кукольные кроватки, сами куклы и куколки, разные тряпичные звери.
В юго-западном углу игровой комнаты, сразу после участка столовой, располагался живой уголок старшей группы. Здесь были аквариум для рыбок и террариум для земноводных. В террариуме жили две лягушки и две небольшие ящерицы. Рядом с террариумом стояла клетка с морскими свинками, похожими на рыже-белых крыс, а над ними – клетка с воркующими голубями. На западной стене никаких клеток и картин не было, зато висел небольшой белый экран, на который через проекционный фонарь по праздникам проектировались диафильмы. Надписи под кадрами диафильмов нам читали воспитательницы Анна Валентиновна и Ирина Александровна. Мы очень любили эти примитивные кинорадости, особенно сказки Корнея Чуковского, по которым у нас было два диафильма: «Ехали медведи на велосипеде» и про муху-цокотуху. Мне особенно нравился тот диафильм, который заканчивался частушечными стихами: «…А слониха-то, слониха так отплясывала лихо, что румяная Луна в небе задрожала и на бедного слона кубарем упала. Вот потом пошла работа: за Луной нырять в болото и гвоздями к небесам приколачивать».
Вот эту стену с экраном для показа диафильмов я и предложил Анне Валентиновне украсить, как мы делали когда-то в лагере. Она очень удивилась и спросила меня: «А ты разве помнишь, ведь это было давно?» Я ответил, что помню все очень хорошо. И стал рассказывать.
Сначала воспитатели принесли еловых веток, потом сплели из них гирлянды, потом обвили эти гирлянды кумачовыми лентами, потом повесили их над дверью в виде буквы «П», пустив свободные концы гирлянд по стене, вдоль дверных косяков. По стене между притолокой и верхним горизонтальным косяком образовывалась ниша, в которой помещались римские цифры XXIV и слова «года Великому Октябрю». Я нарисовал все это Анне Валентиновне; но название римских цифр я тогда не знал; их объяснила мне сама Анна Валентиновна. Выслушав меня, и забрав мой эскиз, Анна Валентиновна пошла к директору Нине Андреевне посоветоваться. Нина Андреевна все одобрила, поручила завхозу достать еловых лап для гирлянды и пришла к нам в группу. Она с удивлением спросила меня, как же я мог запомнить все это, особенно цифры XXIV? Я ответил, что в 1941 г. мне уже исполнилось три года и пошел четвертый. Так что по тамошним лагерным понятиям я был вполне взрослый мальчик и мне доверяли закрывать заслонку трубы в верхней вьюшке, когда исчезали синие огоньки. «Да, – задумчиво проговорила Нина Андреевна, – видимо, там дети развиваются и взрослеют быстрее, чем наши».
Я запомнил слова Нины Андреевны. Они мне часто потом помогали учиться в школе, особенно, когда надо было запоминать формулы или стихи. В особо трудных случаях мне достаточно было вызвать в памяти образ страницы текста, и я читал этот образ как по писанному. Но в пятом или шестом классе я уже перестал пользоваться этой формой зрительной памяти. Особенно, когда дело касалось стихотворений: я просто сам додумывал текст, который затруднялся воспроизвести, и выдавал свою импровизацию за авторское слово. Это довольно часто сходило мне с рук. Позже я понял, что у меня были очень хорошие учителя, они берегли меня от публичного позора перед одноклассниками, и шли мне навстречу, не ругая за импровизацию, не подавляли во мне ростки творческой инициативы.
