Экскурсия на берег пруда была не очень удачной: наступили «черемуховые холода» (у нас черемуха зацветает после 16 мая) и мы все продрогли. Зато очень интересной оказалась экскурсия на культбазу, к небольшому, но очень оживленному болотцу. Городское болотце было как бы продолжением нашего детсадовского живого уголка. Оно представляло собой неправильное зеркало, проросшее там и сям болотной осокой. Я впервые в жизни увидел здесь жуков-водомеров и пиявок. Жуки-водомеры – это такие пауки, похожие на комаров, которые свободно бегают по воде, причем очень быстро. Если пруд располагался в самом начале, то городское болотце находилось в самом конце Широкого переулка. Почему это место называлось культбазой, я так никогда и не выяснил.
С конца мая 1947 г. наша группа стала готовиться к выпускному утреннику. Для прощального концерта перед родителями и воспитателями решили инсценировать сказку «Репка» («детский» вариант, во «взрослом» варианте, в трехтомнике «Русских сказок» Афанасьева, окончание сказки совсем другое, не то, которое известно всем русским и русскоязычным детям).
Саму репку изображал Юра Лопухов. У этого мальчика была огненно-рыжая, очень красивая голова. Лицо было исклевано веснушками, которые, как ни странно, не делали его безобразным. Ему сшили очень яркий, интенсивно желтый костюм. Этот интенсивный цвет получали, растворяя в воде таблетки красного стрептоцида, которым после войны женщины красили волосы, так как в магазинах невозможно было купить хны, и смешивали его с раствором таблеток акрихина. Акрихин, как и красный стрептоцид, можно было достать в аптеках. Акрихин давал ярко желтую окраску. Если им красили волосы, то в свете театральных прожекторов голова людей выглядела, если смотреть из темного зрительного зала, как спелые колосья овса на августовском поле. В смеси растворов красного стрептоцида и акрихина костюм для репки смотрелся очень живописно.
Чтобы Юра выглядел очень пузатой репкой, его перед тем как обрядить в костюм народного овоща, обкладывали со всех сторон подушками. Юра становился очень смешным и неповоротливым. Остальные роли распределили между всеми подходящими выпускниками детсада: дедку, с приклеенной длинной бородой, бабку в большом платке в синий горошек, внучку, в девчоночьем сарафане до пят, жучку с хвостом колесиком и длинными висячими ушами.
Постановка имела успех у зрителей – родителей, детей, воспитателей и нянечек, – у всех, кто был прямо и косвенно причастен к работе над воплощением популярной сказки. Но самый большой успех имел, конечно, Юра Лопухов – он так радостно сопротивлялся той очереди, которая выстроилась, чтобы вытащить репку с грядки, что его старание не раз и не два прерывалось хохотом всех зрителей. Это тем более поразило меня, что все зрители, как я точно знал, прекрасно были ознакомлены с сюжетом сказки и ее развязкой. Ничего неожиданного ни в сюжете, ни в развязке ни для кого не было; и тем не менее зрители беззаботно смеялись.
В конце апреля 1947 г., перед самыми майскими праздниками, произошло событие, которое приоткрыло мне глаза на себя самого. Был в нашей старшей группе мальчик, которого я назову Митей Карамазовым. Он вечно глумился надо мной, но так как я был на два года старше его, он побаивался моего гнева и не очень-то выпендривался передо мной.
Однажды мы пришли с предобеденной прогулки, и, следуя установившему обычаю, все кинулись к столам, чтобы отщипнуть себе кусочек от горбушки. Горбушек было мало на тарелке, общей для всего стола (на 4 человека). Считалось, по обыкновению, что если ты успел отщипнуть от хлеба кусочек, то его уже никто другой не заберет, своего рода тамга, выработанная в детском коллективе. У каждого из нас было свое место за столом. Воспитательницы приглашали всех к столу, когда приносили горячее первое (супы, рассольники, борщи и т. п.), но еще до этого приглашения все хорошие куски хлеба уже были помечены «собственниками». Не знаю, почему, но это обыкновение всеми детьми строго соблюдалось. В этот день, когда произошло значимое для меня событие, я успел к столу первым (это была чисто детская удача) и отщипнул краешек от самой аппетитной горбушки – благо, тарелки с хлебом уже были расставлены на наших столах.
Митя видел, что я пометил тамгой свою горбушку, но ничего мне не сказал. Я лишь удивился его торжествующей улыбке. Когда нас воспитательницы позвали к обеду, в тарелках уже дымился борщ. Мы расселись, и Митя, нисколько не стесняясь, взял мою горбушку, отломил от нее мой щипок, положил отломок рядом с моей тарелкой и стал преспокойно уписывать за обе щеки мою горбушку. Я оторопел от такой неожиданной наглости, такого нарушения негласно установленного обыкновения. Нас учили за столом сидеть молча, ни о чем не разговаривая. За этим воспитатели следили строго. Поэтому, вместо того, чтобы заорать на Митю, я молча стерпел его наглость и решил, что после тихого часа, когда можно подкараулить Митю в туалете, накостыляю ему по башке своей верной, неразлучной клюкой.
