В тихий час я так и не уснул, в душе переживая горькую обиду. Тихий час кончился, и я пошел за Митей в туалет. Он уже успел оправиться по-маленькому, когда я вошел. Взглянув на меня, Митя сразу угадал мои намерения и бросился к выходу, но я встал на его пути. Тогда Митя отпрянул к окну и быстро взлетел по трубе парового отопления к потолку. Я хотел достать его клюкой, но она была коротковата, тогда я схватил чьи-то ботинки, оказавшиеся на батарее парового отопления (мы часто таким способом сушили обувь после утренней прогулки по весенним лужам), и стал угрожать Мите, что кину в него эти ботинки. Видимо, лицо у меня было до озверения злое, потому что Митя неожиданно заплакал, держась за трубу у самого потолка, и стал сквозь слезы просить меня: «Не надо, Коля, не бросай!» И столько мольбы было в его голосе, что я запустил в него ботинками. Я попал ему в живот. Думаю, что не больно, но он заорал по-настоящему.
Воспитательницы возились возле столов, накрывали нам полдник, и не могли оперативно оторваться на жалобный крик Мити. Я вышел из туалета. Меня остановила Ирина Александровна: «Что там происходит? Кто кричал?» Я ответил: «Митя». В это время он сам тоже вышел из туалета. Ирина Александровна его тоже спросила: «Ты чего кричал? Что случилось?» Он что-то пробурчал ей в ответ и убежал в спальню. Надо было звать детей на полдник. Ирина Александровна занялась организационными делами: она выбросила из головы Митин крик, поскольку никакого события за ним не последовало. А у меня стояло перед глазами Митино лицо в слезах, и звучал в ушах его голос: «Не надо, Коля! Не бросай». На душе стало гадко: первый раз в моей жизни человек обратился ко мне с просьбой о пощаде, а я не пощадил его. Не важно, виноват он в чем-нибудь передо мной или нет. Он просил меня о пощаде, а я его не пощадил. В дальнейшей жизни я часто вспоминал этот первый случай осознанной мной самим моей собственной подлости.
Я очень остро переживал в душе этот случай. Второй раз я о нем вспомнил, когда в четвертом классе первый раз читал роман «Овод» Э. Л. Войнич. Меня так впечатлила страстная сцена разговора Монтанелли с Оводом, где Монтанелли три раза молит Овода о пощаде, просит Овода смилостивиться над ним, его отцом. И получает трижды отказ. Два раза к Монтанелли беспощаден Овод. В третий раз ему отказывает в пощаде Христос.
Еще раз я вспомнил случай с Митей, когда в Верховном Совете СССР мы обсуждали демократические основы закона о свободе совести. Патриарх, выступая тогда перед депутатами, сказал всем нам, что совесть как способность различать добро и зло от природы, т. е. от Бога, присуща каждому. Я вспомнил слова Мити: «Не надо, Коля! Не надо!..», слова, которым я не внял. Снова через столько лет я испытал болезненные угрызения совести.
После постановки «Репки» мама забрала меня на новое место жительства, к Марии Ефимовне. Мужа Марии Ефимовны звали Макар Васильевич. Дом у них был новый, только-только построенный, бревна его стен еще не почернели. Над трубами были водружены маленькие домики, искусно вырезанные из листовой кровельной жести. Эти узорчатые, красивые домики предохраняли дымоходы от дождей и метелей.
Дом был двухэтажным. Первый этаж приспособлен под курятник, куда хозяева попадали из кухни на втором этаже. Наша комната тоже была на втором этаже, рядом с хозяйским «залом» и спальней.
Основной проблемой для мамы и Лили стала моя одежда. Нас выручили артисты Кремлевы, которых режиссер пригласил на ведущие роли в театре (так мне запомнилось). Кремлевы жили на улице Ленина (бывш. Церковной) – самой тихой и зеленой улице, где стоял дом Марии Григорьевны, у которой я гостил в майские праздники. Только дом Марии Григорьевны был расположен выше улицы Труда, а дом, где жили Кремлевы, – ниже, между улицей Труда и улицей Пастухова.
Кремлевы пригласили нас с мамой к себе на чай и незаметно – как настоящие русские интеллигенты – подвели разговор к обнаруженному у них внезапно избытку детских вещей, из которых их дети уже выросли. Не возьмет ли мама посмотреть эти вещи и примерить их на меня?
Мама согласилась, плача от неожиданной помощи совсем посторонних для нас людей. Кремлевы начали рассказывать, как они познакомились с Лилей на актерской бирже в Москве, какая наша Лиля хорошая актриса, и за этими разговорами принесли штаны, рубаху, пиджак и даже зимнее пальто. Мама, плача, благодарила их горячо, и даже истово. Я почти все могу объяснить в действиях Сталина, обрекшего нашу семью на такое поругание, а почти все объяснив, могу понять. Понять, по словам Ф. М. Достоевского, значит простить. Но этих слез моей мамы простить ему не могу и не хочу. Лучше бы он нас просто уничтожил. Но он заставил нас выживать, терпеть унижения.
