Я так загорелся этой игрушкой, что маме пришлось уговаривать меня зайти еще в школьный отдел. Там снова мои глаза разбежались в разные стороны: было столько цветных карандашей, акварельных красок, чернильниц разной величины, самих чернил в бутылочках, разных тетрадей, ластиков, что я готов был с ними идти в школу хоть завтра. Свою психическую энергию потребительских желаний я растратил в двух отделах универмага: в отделе игрушек и в отделе школьно-письменных принадлежностей. Я вдруг утратил интерес к необычным продаваемым вещам. Душа устала, и мама легко уговорила меня уйти из магазина. Она сказала мне: «Все это стоит денег. Мы должны посоветоваться с Лилей, где можно сэкономить, чтобы купить хотя бы самое необходимое». Так я впервые узнал слова (и стоящие за ними понятия) «богатство», «бедность» и «нищета». Тогда я еще не предвидел и даже не предчувствовал, какую важную роль в моей жизни сыграют размышления о скудости и богатстве, размышления о причинах богатства народов.
Уходя из универмага, я вдруг, не знаю почему, вспомнил пустырь за нашим игровым двором в детском бараке в Потьме, вспомнил мертвецкую и карцер, которые лежали за пустырем у самой бровки, разделявшей волю и неволю, раскидистую лебеду и глухую крапиву, сквозь которую пробивались кустики полыни и цикория, и так вдруг защемило в душе от страха, что я мог там умереть, как другие мальчики, и не увидеть всю ту красоту, которую мы с мамой только что разглядывали на прилавке самого волшебного дома на воле – универмага. Столько прекрасных возможностей не осуществилось, было пресечено в корне, что свернулись и погасли в памяти синеглазые цветы цикория.
Вечером, когда я уже лег спать, вернулась Лиля, и мама тихонько стала разговаривать с ней. К моему удивлению они, называя мое имя, разговаривали о папе. Лиля мечтательно сказала, как был бы рад папа, если бы знал, что Коле уже исполняется девять лет. Мама задумчиво ответила: «Не знаю, он не хотел второго ребенка. Ты уже была взрослая, а возиться с малышом в нашем с отцом возрасте уже не привлекает». «Нет, нет, – возразила ей Лиля, – я помню, он всегда мечтал о сыне!» Мама ей ответила: «Конечно, мечтал…» – потом я, видимо, зашевелился спросонья, и они замолчали.
Помолчав, они заговорили снова: «Жаль, что у нас не осталось ни одной вещицы на память о нем», – это сказала мама. Лиля ей ответила: «Осталось, но очень мало. Когда я собирала вещи, чтобы ехать в детприемник, кто-то из чекистов, делавших у нас обыск, незаметно сунул мне в карман фотографию с папиного удостоверения. Маленькую фотографию. А я сама положила в рюкзак с пожитками, которые разрешили забрать с собой, папину белую фуражку».
Мама заволновалась и чуть громче, чем прежде, сказала: «Что же ты раньше молчала?» Лиля ответила: «Чтобы ты не выдала своим волнением ни себя, ни меня, ни того сотрудника, которого стали бы искать за нарушение приказа. Забыла, какое суровое было время? Каждое лыко ставили в строку». Мама замолчала, и я почувствовал, как она сжалась от испуга. Мне тоже стало очень страшно. Второй раз я испытал такой же страх, когда после расстрела Дома Советов (который сволочи-дерьмократы называли «Белым домом») ко мне зашел Юра Голик и сказал, что на несколько дней пропадает из дому, чтобы не навлечь беду на свою семью – жену и двух дочек-школьниц; кроме того, Ю. В. Голик попросил меня не оставлять в одиночестве Таню, жену С. Н. Бабурина, которая жила надо мной, на девятом этаже, с несколькими сыновьями – старшим Костей, который тогда учился в седьмом классе, и младшеньким, который родился незадолго до того. К своему стыду, я никогда точно не знал, сколько у Бабурина сыновей, знал, что их несколько.
После ухода Ю. В. Голика, я поднялся к Тане. Она держалась очень мужественно и спокойно. Сказала, что ей никакой помощи срочной не требуется, что беспокоится только за судьбу и здоровье Сергея. Сам С. Н. Бабурин некоторое время спустя появился и рассказал нам много интересного о тех нескольких днях, когда они ожидали расправы от ельцинской банды за то, что отстаивали конституционный способ изменения Конституции.
После расстрела «Белого дома» 34 октября 1993 г. победители-дерьмократы много налгали об этих событиях, особенно Георгий Саттаров и его радиоприспешник, выдающий себя за главного поборника свободы слова и автора одноименного закона. Если Богу будет угодно, я когда-нибудь напишу правду об этих гнусных событиях, но это будет уже совершенно другая история, как любили выражаться мои любимые писатели и великие фантазеры братья Стругацкие. Это действительно другая история.
