А сейчас, когда я тайно подслушал ночной разговор мамы с Лилей, ледяной страх сжал мое маленькое сердце: в моем воспаленном воображении возникли жуткие картины, что нас снова помещают в лагерь в Потьму, или еще хуже, куда-нибудь в Кайский край, и мы с мамой гибнем там от недоедания и непосильного обязательного труда. Я боялся громко заплакать и с облегчением почувствовал, что из моих глаз тихо текут горячие, как угли, и горькие, как голубая полынь, слезы. Так, в слезах, я и заснул.
На другой день у мамы был выходной (она работала через день, снова ночной няней в детсадике № 20). Она сводила меня в школу, в которой я должен был начать учиться с первого сентября.
Школа № 9, где занимались только начальные классы с 1-го по 4-й, занимала новое двухэтажное здание, построенное перед самой войной. На втором этаже располагался детский дом, на первом этаже – наши учебные классы и зал для физкультуры, в котором стояло пианино. Вход в детский дом был с другого двора, отделенного от школьной территории сплошным забором. Парадный вход в здание со стороны Трамвайной улицы (так в просторечии называли улицу Карла Маркса) принадлежал нашей школе. От трамвайных путей школа тоже была отгорожена частым забором. В школу можно было попасть двумя путями: либо по Красной улице, на которой стоял дом Марии Ефимовны и Макара Васильевича, у которых мы квартировали, до Боденевского переулка, который кончался у моста через речку Иж, от которой пошло название города, потом по Трамвайной улице, тут же начинался двор девятой школы; либо по улице Карла Либкнехта, которую все называли ее старым, досоветским именем – улица Мокрецовская; местная легенда гласила, что на ней некогда жил купец Мокрецов, благодетель Ижевского завода; тогда городом называли Сарапул, а Ижевск и Воткинск – заводами; причем ижевских звали рябинниками, а воткинских – чебаками, по имени очень вкусной рыбки, которая водилась в Вотке-реке, но не водилась в Иж-реке. Не знаю, так ли это, но знающие люди утверждали, что так.
Так или иначе, все местные жители называли улицу, которой большевики дали имя Карла Либкнехта, Мокрецовской улицей. Эта традиция продолжалась довольно долго, до столетия со дня рождения Ленина, когда местные идеологические тугодумы переименовали улицу Труда в улицу Ленина. Тогда молодому поколению привили название улицы Карла Либкнехта. Об улице Розы Люксембург, по правде говоря, я лично никогда не слышал. Но во времена моего школьного детства никому даже в голову не приходило называть улицу Мокрецовскую улицей Карла Либкнехта. Даже билетерши в трамваях объявляли: «Улица Карла Либкнехта, бывшая Мокрецовская».
От Мокрецовской от нашего дома по улице Красной (бывшей Куренной) можно было дойти до Трамвайной, повернуть направо и дойти по правой стороне до двора школы № 9. Я описываю эти маршруты так подробно, потому что когда выпадал стойкий снег, я сам не мог ходить в школу, и мама, дежурившая в детсаду через день, вынуждена была возить меня в школу на санках. Теперь я понимаю, сколько самоотверженности ей потребовалось, чтобы выдержать эту пытку заботой о родном сыне, который стал ее проклятием и неблагодарным сорванцом.
День моего рождения, 22 августа 1947 г., запомнился мне несказанной радостью: когда я проснулся, на столе лежал подарок – то самое желтое ружье, которое я видел в волшебном магазине под названием «Центральный Ижевский универмаг». Я так обрадовался, что упросил маму взять меня с собой в детсад на дежурство. Я хотел похвастаться перед друзьями своим новеньким ружьем. Мама согласилась и взяла меня с собой. В этот раз мы доехали на трамвае до улицы Бородина (бывший Вятский переулок), а оттуда до детсада в Широком переулке было рукой подать. Я первый раз после Москвы ехал на трамвае. Все было очень интересно. Я пытался запомнить дорогу, чтобы обратно вернуться самому, но мама сказала, что я переночую в детсаде, а утром мы вместе вернемся в дом Марии Ефимовны и Макара Васильевича.
Но в детсаду меня ждало разочарование: от радости я забыл, что все мои друзья из старшей группы уже готовились стать школьниками. В детсаде остались только дети из средней группы, которые теперь перешли в старшую группу. Не было ни Славы Буданцева, который в «Репке» играл дедку, ни Юры Лопухова, самого успешного исполнителя «Репки», ни даже того мальчика, которого я на предыдущих страницах назвал Митей Карамазовым и который совершил такой переворот в моей душе, когда я вдруг осознал свою жестокую беспощадность.
