Другим ярким впечатлением моего присутствия в первом классе было обучение чтению. Дома, готовясь к урокам, я несколько раз перечитывал текст букваря, заданный к следующему дню. Я быстро, с одного-двух раз, запоминал прочитанное. И мог пересказать то, что запомнил, без запинки. Но злобный Хаос и тут не дремал: я вообразил, что учительница мне не поверит, если я прочту текст без запинки, и тогда принял решение имитировать всех других школьников, которые всегда читали по слогам, запинаясь на каждом слове. Это меня и подвело. Галина Андреевна в эти дни болела, и ее заменяла директор школы. Директриса не разгадала моей хитрости, сказала, что я плохо готовил уроки дома, и поставила мне тройку. Лиля очень расстроилась из-за этой тройки, так как это была самая первая моя оценка в школе, и пообещала маме, что проследит за мной со всей строгостью.
К слову сказать, в Баку у Лили был педагогический опыт обращения с детсадовскими детьми. Пока ей не повезло с поступлением в актерскую студию русского театра в Баку, она несколько месяцев подвизалась воспитательницей в детском саду, видимо, как я теперь понимаю, в средней группе. И там она практически усвоила, что знать – значит выучить наизусть; эта идея шла от необходимости давать детские утренники перед родителями. Там, действительно, знать стихотворение или песню означало запомнить, выучить наизусть. Вот эту практику она перенесла на общение со мной.
Но я тоже к тому времени обрел опыт общения с миром взрослых. Прежде всего, я еще в лагере понял, что иногда обмануть взрослых «не грех». Это понимание тоже было связано с приездом Лили за мной по просьбе мамы и разрешению начальства. Когда одна из воспитательниц-арестанток проговорилась мне, что она видела, как моя Лиля прошла в контору, то взяла с меня слово, что я туда не пойду, пока за мной не пришлют. Удивительно, но я бесстрашно обещал этой женщине, что сдержу слово, но тут же похромал к конторе (этот эпизод я уже упоминал на предыдущих страницах). Еще более удивительно, что уже на следующем уроке я взял реванш у директрисы и когда она вызвала меня к столу перед всем классом читать текст по букварю, я, поглядывая в текст, отчебучил его без запинки. Я легко запоминал текст, и даже тень страха, что моя «игра» будет легко обнаружена, если меня заставят прочесть новый текст, который я не готовил дома заранее, не останавливала осуществление моей задумки. Директриса выслушала меня, ничего не сказала, никакой оценки не поставила и разрешила сесть на место. Это был очень противный урок.
На другой день выздоровела Галина Андреевна и все пошло по знакомому руслу.
Накануне нового, 1948 г., наш класс предупредили, что будет новогодняя елка, и надо сдавать деньги на подарки, которые каждому, кто сдаст деньги, вручит Дед Мороз. Это была завлекательная идея, но мне она не понравилась. Я знал, что у нас дома денег нет.
Я дома рассказал маме про эту затею с елкой и подарками. Но мама сказала, что мы дома сделаем свою елку. «Я уже купила елочные свечи», – добавила мама. Эти новогодние свечи уже свободно, без карточек, продавали в магазинах, потому что перед этим отменили карточки и провели денежную реформу. Первую послевоенную денежную реформу.
Декабрь 1947 г. многим запомнился именно отменой карточек и денежной реформой. Все дензнаки, как тогда говорили, были обменены на новые деньги по соотношению 10:1. Хотя реформа готовилась скрытно от населения, каким-то образом люди прознали о ней, и в Ижевске началась страшная паника: в магазинах скупали все нужные и ненужные товары, лишь бы избавиться от старых денег. Вклады трудящихся, как говорили взрослые вокруг меня, до 3000 рублей не подвергались переоценке, а свыше 10 тыс. рублей – обменивались по другому курсу.
Дома и в школе люди только и говорили об отмене карточек и денежной реформе. У нас не было никаких денег, тем более таких фантастических сумм, как 3000 рублей, поэтому нас денежная реформа не коснулась, но отмена карточек нам помогла. Хлеба можно было накупить вволю. И, наконец, наесться до отвала. Это было мечтой всех послевоенных мальчишек нашей начальной школы.
При карточном режиме все-таки можно было что-нибудь ненормируемое купить по «коммерческим», т. е. по завышенным ценам. Например, в определенные сроки мама и Лиля могли получить по карточкам на себя и на меня, как едока-иждивенца, две с чем-то буханки хлеба по низкой государственной цене. Одну буханку мама продавала на базаре за 80 руб. (рынок был зоной коммерческой торговли) и на вырученные деньги покупала у Марии Ефимовны молоко для меня; сами Лиля с мамой слегка подкрашивали молоком свой утренний чай.
Все, кто имел в жизни опору более надежную, нежели способность к труду, от денежной реформы сильно пострадали. Наши хозяева, Мария Ефимовна и Макар Васильевич, радовались вслух, что сумели построить очень добротный двухэтажный дом сразу после войны, до реформы.
