Мария Ефимовна вела все домашнее хозяйство, а Макар Васильевич был целыми днями занят на заводе. У Марии Ефимовны была корова, Милка, которую доили по три раза в день. Для этого ее надо было хорошо кормить, и Мария Ефимовна в грязной одежде целый день ходила по столовым и детским садам, где ей разрешали забирать всевозможные объедки и очистки. Принеся эти ценности домой, Мария Ефимовна вываливала свои мешки на пол, посередине кухни, и начинала перебирать и сортировать это несказанное богатство.
Я с интересом наблюдал за сортировкой отбросов: капустные листья и огрызки моркови и свеклы Мария Ефимовна складывала в одну кучу, это пойдет на корм Милке; хлебные корки и объедки – в другую кучу, это пойдет на корм свинье или поросятам; каши, смытые остатки засохших пищеотходов шли курам. Кости – хотя их попадалось мало – шли соседским собакам в обмен на горсть пшена или какой-нибудь другой крупы, чтобы было чем кормить курей. И она целый день возилась со всем этим добром, так как скотина и куры давали главный доход ее бездетной семье. Зарплаты Макара Васильевича на жизнь не хватало. Мария Ефимовна часто жаловалась, что их совсем задушили налоги. Эта жалоба была мне давно знакома по жизни в доме Екатерины Ивановны.
При доме Мария Ефимовна держала большой огород. Она выращивала картошку, свеклу, немного капусты, моркови. Имелась грядка редиса и грядка укропа. Но основная площадь была отдана под картошку. Эта выращенная прямо при доме картошка давала главный корм для хозяйкиной скотины. То, что она собирала по задним дворам различных кухонь, было только добавкой к тому, что давал ее участок при доме.
Постепенно я начал понимать, как устроено это трудовое хозяйство. Однажды я спросил Макара Васильевича, откуда на сеновале над коровником сено, которым Мария Ефимовна по утрам потчует свою корову Милку. Хозяин ответил, что у них есть свой участок луга за Костиной мельницей и они с Марией Ефимовной в летние месяцы косят на тех лугах траву, сушат ее и подсохшую привозят к себе на сеновал. Я спросил его: «Сколько же возов сена надо заготовить на зиму, чтобы прокормить одну корову до следующего сенокоса?» Он ответил: «Это зависит от того, как укладывать сено на возу. Если гнет хороший, то возов 10–12 на зиму хватает». Я не понял, что такое гнет, и Макар Васильевич мне ответил: «Это такая жердь, которой прижимают сено, чтобы его не растрясло по дороге, не сдуло ветром с подводы».
Макар Васильевич по-доброму привязался ко мне и подробно отвечал на мои вопросы; и вообще он очень любил, когда я его о чем-либо спрашивал.
Однажды Макар Васильевич пришел очень расстроенный. Это случилось через несколько дней после объявления денежной реформы. У нас во дворе лежали заготовленные для какого-то строительства доски. Я знал, что Макар Васильевич продал их какому-то мужику еще за старые деньги. Но у того мужика не было с собой денег, и доски остались лежать во дворе Макара Васильевича. В тот день ни Макара Васильевича, ни Мария Ефимовны дома не было, я сидел один на кухне и рисовал на листке бумаги то, что видел за окном: облетевшие деревья, дома, занесенные снегом, птиц на снегу. Вдруг ворота сами собой открылись, к нам во двор въехала санная подвода, и мужик, которому Макар Васильевич продал доски, стал их грузить на свои сани. Погрузка закончилась, мужик достал кучу денег, не считая их, положил на крыльцо, придавил каким-то кирпичом и выехал со двора, едва притворив ворота.
Мне не разрешалось открывать дверь в наши сени никому, если я оставался дома один. Поэтому я и не очень беспокоился о том, что мужик увез со двора те доски, которые он при мне купил у Макара Васильевича. Но, вернувшись с работы, Макар Васильевич очень расстроился. Оказалось, что деньги, которые мужик оставил на крыльце, придавив их кирпичом, были старые дензнаки, на которые уже ничего нельзя купить.
Подошел новый, 1948 г., закончилась вторая четверть в школе. Нам сказали, что после новогодних каникул нам разрешат, как взрослым, писать настоящими чернилами. Чернильницу мама уже купила, а в маленькой бутылочке развела горячей водой кусочек грифеля из химического карандаша.
