Все население жило по заводским гудкам: вставало, трудилось, обедало, отдыхало по системе заводских гудков, которые были слышны во всех частях города.
В конце мая каждому из нас выдали табель успеваемости. У нас в классе был только один полный отличник – Володя Иванов, он по всем четырем предметам, которые мы осваивали, получил за год пятерки. На заключительное занятие мама сделала мне подарок – вышила мою белую рубашку синими колокольчиками; одна веточка по воротнику, два стебелька спускались с плеч на грудь и еще два стебля струились по рукавам. Было очень красиво, и мне понравилось. В моем табеле троек не было, но и пятерки были не все. Зато – чем я очень гордился – было написано, что меня перевели во второй класс. Не знаю почему, но я очень стеснялся отвечать на вопрос, в каком классе я учусь. Видимо, горько было чувствовать себя переростком. Учиться во втором классе было, по моим тогдашним понятиям, намного более почетным, чем быть «первоклашкой».
Летние каникулы 1948 г. – первые в моей жизни – я проводил на улице Красной, играя в разные игры, которые были приняты в то время: в чижа, в лапту, в кле и популярную после войны азартную игру «в чику с належкой». Много играли в прятки. Но самой популярной игрой у нас на Красной улице Ижевска (от Боденевского переулка до Мокрецовской улицы) были шахматы. Весной завершался чемпионат мира по шахматам, где чемпионом стал Михаил Моисеевич Ботвинник. Все мои ребята, мальчики-соседи, очень хорошо играли в шахматы, и я жаждал тоже научиться играть в древнюю игру мудрости.
Наш дом стоял на углу Красной и Мокрецовской улиц. Первым соседом (с юга) у нас был дом, хозяева которого носили фамилию Бяковы. Их сын Слава Бяков, очень добрый мальчик, который помогал мне преодолевать все детские трудности, был лучшим шахматистом на нашей улице. Мы бредили шахматами и, встречаясь на улице, обсуждали самые горячие новости, которые услышали по радио о шахматных поединках и наших гроссмейстерах.
Через улицу, на другой стороне, жил Биша, мальчик из татарской семьи, воплощение нашей дворовой справедливости. Рядом с ними в двухэтажном доме, на втором этаже жила русская семья, тоже белошвейки, как и прежняя наша хозяйка Екатерина Ивановна. Их сын, которого на улице звали просто Бобча, был очень щепетильным и краснел при каждом грубом слове, которые, как мне скоро стало ясно, оказались просто матерными, т. е. отреченными словами. В детсаду я не слышал слова грубее, чем «мудак», так назвал нашего завхоза при мне шофер полуторки, которая привозила в детсад продукты. В лагере, в Потьме, при нас, маленьких детях, взрослые вообще никогда не матерились. Даже уголовник Силыч, который заведовал в лагере «жарилкой», воздерживался от выражения своего настроения с помощью матерных слов.
Классику русского мата я освоил на своей малой родине, в г. Ижевске, на том отрезке – квартале этой улицы, которая была ограничена с одного конца Боденовским переулком и мостом через Иж, а с другого – улицей Мокрецовской (ул. Карла Либкнехта). Недалеко от дома Бобчи стоял дом, перед которым росли три березы. В этом доме жили две девочки из нашего двадцатого детсада – Неля и Света Винокуровы. В те время школы для мальчиков и школы для девочек были разобщены. Поэтому сестры Винокуровы не попали в нашу девятую школу, а были зачислены в женскую школу, тоже по Трамвайной улице, № 25. Двадцать пятая школа была от нас, живших на улице Красной, близ Мокрецовской, так же недалеко, как и девятая школа. Из каких «высших» соображений мы должны были учиться в разных школах, я не знаю, и это дело, за неимением сознательных виновных, лучше предать забвению. На улицу девочек не пускали одних, а всю мальчиковую компанию взрослые из соседних домов именовали «шпаной».
Соседи часто говорили мне: «Хромой, ты со шпаной не играй. Доиграешься до беды». Я спрашивал: «Кто шпана?» Они отвечали: «Сам увидишь», – и уходили. Ближе к мосту через Иж стояла частная фотография. После войны в Ижевске было несколько частных фотографий и парикмахерских. Даже был один врач – зубной техник, который жил тоже на Красной улице, но выше Мокрецовской. Про него говорили, что он вернулся из Франции после войны. У этого зубного техника тоже была частная зубопротезная мастерская. Зубные техники – это, проще говоря, слесари по вставным зубам. Но факт, что частная собственность после войны помогала обеспечить повышение благосостояние людей и, тем самым, дискредитировала основное положение марксистско-ленинского учения о коммунизме, как строе, призванном уничтожить частную собственность. Без частной собственности ничего не получалось. Всем рабочим завода и работникам советских учреждений выделили участки земли под картошку. Эта земля выделялась вдоль всех дорог, куда можно было добраться пешком или на каком-либо транспорте. Даже строгую карточную систему надо было дополнять частной собственностью на продукты собственного личного труда, не облагаемого никакими налогами.
