К числу таких слов, двойной смысл которых я осознал сам, а не вычитал из книг по филологической герменевтике (которую в Советском Союзе и вовсе не преподавали, поскольку товарищ Сталин испытывал страх перед ней еще со времен семинарских своих штудий), я относил прежде всего «быть избранным», что означает не только должность, но и в определенном смысле судьбу. Второе из этих слов, которое я осознал лет на 30 позже, было слово «преданный», воплощавшее в себе два прямо противоположных смысла: «быть преданным» чему-то или кому-то и «быть преданным» кем-то или чем-то.
Много позже я услышал от мамы такую оценку: в Потьме сидело много преданных делу партии коммунистов; они страдали за правое дело и были преданы своей партией. Я сказал маме, что партия исправила ошибки «культа личности». Она мне ответила: «Много ты понимаешь! У людей жизнь погубили. Это непоправимое зло…» Я понял, что мама по сути права, и замолчал. Этот разговор случился в поезде Москва – Баку. Я только что закончил первый курс экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, и мы с мамой ехали в ЦК Компартии Азербайджана на реабилитацию. Моя мама – типичное, примерное воплощение двойного смысла слова «преданный», «преданная»: она была предана делу партии и в то же время была предана той партией, которой служила со времен революции и Гражданской войны.
Но тогда, в середине ноября 1948 г., я еще не осознавал даже двойственного смысла слова «избранный». И жаждал, прямо-таки горячо жаждал, быть избранным на пост звеньевого нашего третьего звена (звеном называлась группа учеников, сидящих на ряду парт от начала рабочего пространства класса до задней стены). В классе было три звена, т. е. три ряда парт, и учительница мне сказала: «Смотри, Коля, ты самый старший из всех наших звеньев. Твое звено должно быть лучшим». Я с благодарностью согласился. Выписал себе в тетрадку (особую, специально мной заведенную) обязанности звеньевого. Они состояли в том, что звеньевой должен был отмечать всех отсутствующих и всячески критиковать тех, кто плохо выучивал заданный на дом урок.
Я с рвением неофита взялся за работу, подражая живому примеру капитану Гурьянову из нашего лагеря в Потьме и литературному образу из книги С. А. Ковпака «От Путивля до Карпат» – образу комиссара Руднева, который у меня в мозгу совпал с образом капитана Гурьянова.
Но добрый Хаос, как и его неотделимый собрат – злобный Хаос, тоже не дремлет: я заболел свинкой и положенное количество дней пролежал дома, лечась от этой весьма противной болезни. А когда перед новым, 1949 г., снова очутился среди своих однокашников, никто уже и не помнил о том, что меня выбрали звеньевым, а учительнице хватило житейской мудрости не напоминать всем об этом.
Наша домашняя новогодняя елка была еще краше, чем в прошлом году. Мама снова доверила украшение елки мне, а сама позаботилась о покупке елочных свечей. В этом году елочные свечи продавали со специальными металлическими прищепками, которые держали свечку и крепко сидели на еловых ветках. Мы с мамой вырезали из бумаги больше узорчатых снежинок, цепей и флажков. Так что елка казалась более нарядной, чем в прошлом году.
Наступил вечер 31 декабря 1948 г. Мама ушла на ночное дежурство в детсад. Уходя, она сказала мне, чтобы я сам не зажигал свечи. «Вечером придет Лиля, она покормит тебя и все сделает». Я сел у елочки ждать Лилю. Дверь в нашу комнату не закрывал, и она была освещена лампочкой из кухни.
К хозяевам пришли званые гости; они все вместе сели встречать Новый год. Как водится, выпили за уходящий год, закусили, включили на кухне «воронье гнездо», радиорепродуктор простейшей конструкции; ждали, когда начнут бить в Москве кремлевские куранты. Снова выпили, заиграл механический патефон на половине хозяев, и, несмотря на шум хозяйских гостей, я заснул, так и не дождавшись Лилю.
Утром 1 января на меня свалились чудеса. Я обнаружил под елочкой очень красивого Деда Мороза. Он был вырезан из картона, раскрашен клеевыми красками в живые реалистичные цвета, за плечами у него был мешок, явно с новогодними подарками: его красная шапка с белой морозной опушкой была заломлена набекрень, его красный халат свободными складками струился вниз от шалевого воротника на плечах до парчовых сапог. Это было настоящее художественное чудо, верх рукодельного мастерства. Он стоял под нижними, самыми большими еловыми лапами, и, хитро улыбаясь о чем-то, молчал.
Я пришел в еще больший восторг, когда обнаружил у себя под подушкой кулечек с пряниками и печеньями. Я никак не мог понять, откуда все это взялось. И стал снова напряженно ждать Лилю. Я сел на кухне, у окна, и стал смотреть на улицу. Из репродуктора – «вороньевого гнезда» – лилась какая-то новогодняя музыка. Начало смеркаться. Я ничего не мог понять, откуда взялись обрушившиеся на меня чудеса. Наконец из театра после двух детских новогодних утренников пришла Лиля. Я бросился к ней и торопливо начал рассказывать ей о чудесах, которые для меня были необъяснимы.
