Когда начался фильм и пошли первые звуки речи, лицо мамы осветилось. Фильм звучал на немецком языке. Это был язык маминого детства. Она услышала, наконец, через столько лет свою родную речь, язык своих родителей, своей семьи. Домохозяева, у которых мамины родители арендовали жилье в Двинске, где они тогда проживали, были немцами, и уважительно относились к тем латышам, которые владели немецким языком. Так или иначе, в семье мамы все говорили одинаково хорошо по-латышски и по-немецки. Позже мама освоила еще и польский язык.
Мой дедушка, мамин папа, зарабатывал очень хорошо, работая на Рижско-Орловской железной дороге, а поэтому мог себе позволить содержать большую семью. По воспоминаниям мамы, всего было одиннадцать детей. Работал один только мой дедушка, в смысле получал зарплату за квалифицированный труд. Бабушка, мамина мама, вела все домашнее хозяйство и занималась воспитанием детей. Иногда она получала особый приработок.
В те баснословно далекие времена существовало особое искусство – гладить брюссельские кружева. Мама рассказывала, что когда бабушке доставался такой заказ, она никогда не отказывалась. Гладить кружева – особое искусство и очень тонкая технология. Заказчики такой работы – всегда очень состоятельные люди.
Если бабушка садилась за глаженье кружев, вся остальная работа по дому ложилась на плечи старших дочерей. Самой старшей из дочерей была моя мама. Поэтому она с детства не любила кружева, как только в доме появлялись любители богатых кружевных украшений и отделок, жизнь моей мамы превращалась в ад. К обычным делам – кроить и шить одежду, вязать и вышивать (это должны были уметь делать все девочки в латышских семьях того времени), добавлялась новая забота: готовить для всей семьи, заботиться о зимних припасах еды, стирать и гладить тоже для всей семьи. Это была тяжелая нагрузка: младшие сестры мамы – Леонтина и Элеонора, еще не могли быть полноценными помощницами, поэтому весь груз домашних дел ложился на маму.
И вот теперь, в 1949 г., в конце февраля, в Ижевске, «в краю вечнозеленых помидор», где мороженая рябина считается виноградом, а лесные орехи – лещина – заменяют хлеб, мама, которую судьба основательно покарала Бог знает за что, слушала несущуюся с экрана родную немецкую речь. Какие волны чувств колебали ее грудь, я могу только догадываться. Когда с экрана полились звуки знаменитого моцартовского «Реквиема», мама заплакала уже не сдерживая слез. Достала платок, обняла меня и стала промокать платком глаза. А слезы все лились и лились из ее глаз, и мне стало так жалко ее, что я чуть было не расплакался сам.
Фильм «Моцарт» сопровождался титрами; тогда еще не было рождено искусство закадрового перевода и титрами снабжали все тексты: и диалоги, и песни, и авторские комментарии.
Когда мы возвращались домой, мама даже сначала заговорила со мной по-немецки, но так как я ничего не понял, она заговорила со мной по-русски. Я стал ее расспрашивать про бабушку и дедушку, но она почему-то замкнулась в себе и замолчала.
Однажды, это было еще в апреле 1948 г., когда мы заканчивали первый класс, идя по Трамвайной улице домой, я из-за чего-то поругался со Славкой Шуткиным. Тогда он применил против меня колдовство – нарисовал прутиком на песке какой-то колдовской знак, что-то пошептал над ним, и сказал мне, показывая на этот знак: «Сегодня в полночь ты умрешь». Я очень испугался, ведь я не хотел умирать, но виду не подал. На сердце у меня было так тяжело, такое нехорошее предчувствие какой-то беды, что мама, увидев меня, спросила, не заболел ли я. На всякий случай она измерила мне максимальным термометром температуру, напоила на ночь липовым чаем (у Марии Ефимовны нашелся небольшой запас липового цвета), и я быстро заснул. Спал крепко, но когда проснулся, первое что мне вспомнилось, это Славкино колдовство, из-за которого я уже должен был умереть.
Я обрадовался, что жив, и поспешил в школу, чтобы своим явлением пред Славкины злобные очи уличить его во лжи. Я напрасно предвкушал предстоящее торжество. Славка Шуткин оказался не так прост. Как только Славка увидел меня здорового и живого, он радостно подошел ко мне со словами: «Как хорошо, что ты жив, а я уже боялся, что опоздал. Понимаешь, придя домой и вспомнив, как хорошо мы дружили, я пожалел тебя и решил расколдовать. Я нарисовал такую же фигуру у себя во дворе и тут же перекрестил ее святым евангельским крестом. В тот же миг та колдовская фигура, которую я нарисовал при тебе, когда мы шли по трамвайной домой, – она исчезла. Поэтому ты остался жить». Я понял, что Славка хитро врет мне. И решил больше с ним не водиться.
Через много-много лет я встретил его в бассейне машзавода, где мы все плавали тогда. Славка совсем ничего не мог вспомнить из нашего школьного детства. Он начал помногу пить и в праздники, и в будни; женился, работал спасателем на Ижевском пруду, а теперь – в бассейне машзавода. Я даже удивился, как он мог вызвать во мне такой непонятный страх.
