Теперь, возвращаясь из кинотеатра «Смена» после фильма «Моцарт», я видел, что мама моя околдована этим фильмом так же, как я почти год назад. Я видел, что мама начинает заболевать.
Злобный Хаос действительно не дремал: мама заболела очень серьезно и ее тут же на скорой помощи увезли в больницу. Лиле надо было через несколько дней уезжать на гастроли по районам республики, и она не знала, что со мной делать. Помогли опять хорошие знакомые: Арина Петровна, администратор театра, и Мария Григорьевна, врач из детсада, они вдвоем устроили меня на несколько месяцев, пока мама не выпишется из больницы, в детский дом № 5 для музыкально одаренных детей, оставшихся без попечения родителей, одни-одинешеньки.
Я понял, что судьба, сделав полный оборот, снова возвращает меня в детский барак. Все во мне возмутилось от этого, и я со слезами просил Лилю переговорить с начальством детдома, чтобы мне выделили хоть самую маленькую, но отдельную комнатку. Лиля, конечно, знала, что это невозможно, но, утешая меня, повторяла, как заклинание: не бойся, тебе там будет хорошо, не бойся, все будет хорошо.
С тех пор я ненавижу все формы общежитий и коммуналок. Я проклинаю, стоя у гробовой доски, всю свою несуразную жизнь, проведенную большей частью в детских бараках, детдомах, в общежитиях, на адаптацию к которым ушла вся творческая энергия моей жизни. И не вижу никаких оправданий тем людям, которые изобрели эту систему бараков, нар, общежитий и детских колоний.
К середине мая мама выздоровела и выписалась из больницы. Она пришла ко мне в детдом и уговорила побыть здесь до окончания второго класса: «Здесь, по крайней мере, ты можешь нормально готовиться к школьным урокам». Я спросил: «А почему нельзя нам вернуться к Марии Ефимовне и Макару Васильевичу?» Мама ответила: «Мария Ефимовна не стала ждать, когда меня выпишут из больницы. Она сдала нашу комнату другим квартирантам. Наши вещи – благо, их немного – связала в один узел и отнесла его на сеновал».
Таким образом, мы разом лишились постоянного жилья. Мама теперь ночевала в сторожке детского сада или с поварихами, у которых тоже не было пристанища – они приехали в Ижевск в эвакуацию из Белоруссии во время войны.
Лиля подрабатывала: за мизерную плату переписывала роли для артистов при подготовке новых спектаклей. Машинисток и машинок для этих целей все равно не хватало, поэтому администрация театра выкроила какие-то средства для оплаты труда переписчиков. Лиля взялась за эту работу, так как ее можно было делать по ночам, после вечерних спектаклей. А это, в свою очередь, означало возможность ночевать в театре.
Семью нашу снова разбросало: я жил в детдоме, мама – в детсаду, а Лиля – в театре. Когда они по воскресеньям заходили ко мне в детдом проведать меня, мама часто сетовала: был бы отец с нами, он бы что-нибудь придумал. Лиля плакала и соглашалась с мамой, но в то же время тихо говорила: «Что тут придумаешь…»
Выйдя из больницы, мама первым делом зашла навестить меня. Она расспрашивала меня о порядках и жизни в этом детском учреждении. Детский дом № 5, в котором я находился, действительно был очень хорошим детским учреждением. Он располагался на улице Ивана Пастухова. С парадного крыльца был очень хорошо виден русский драматический театр. Через Трамвайную улицу, на которой стоял театр, находилась также республиканская типография и редакция газет «Удмуртская правда» и «Советская Удмуртия»; обе газеты – органы обкома ВКП(б).
Сам дом был двухэтажным, с большим балконом – самый красивый дом в Ижевске. До революции здесь жил какой-то купец, а теперь вот – музыкально одаренные дети. Дети нашего детдома № 5 учились в обычных общеобразовательных школах. Но кроме этого они получали здесь начальное музыкальное образование по классу баяна, по классу скрипки, по классу фортепиано. Духовых инструментов я не запомнил. Возвращаясь из школы, обязательно обедали, те, кто учился в первую смену, т. е. с восьми утра, как и я. Несколько старшеклассников занимались во вторую смену, но они жили отдельно от нас, по своему распорядку.
Основной контингент воспитанников – учащиеся пятых – седьмых классов. Окончившие седьмой класс числились получившими неполное среднее образование и получали аттестат о неполном среднем образовании. Восьмые, девятые и десятые классы были платными. В год, например, за восьмой класс моей маме пришлось заплатить 150 рублей при месячной зарплате 400 рублей. Так что неполное среднее образование, бывшее бесплатным, коренным образом отличалось от полного среднего образования.
Многие дети учились здесь в детдоме № 5 до 10-го класса, а потом уезжали в Казань для продолжения музыкального образования или в город Молотов (сейчас его обратно переименовали, еще при Хрущеве, в Пермь). Дальнейшую их судьбу я не знаю. Россия велика, может принять и отнять всех, кого Бог пошлет.
