Дома главным занятием химической лаборатории было составление симпатических чернил. Первым делом я использовал для целей тайнописи молоко. Мама, глядя на мое увлечение химией, поддержала мои старания. Она показала, как пользоваться молоком в таких таинственных целях. В серии рассказов про Ленина, изданных детгизом, упоминалось, что, находясь в тюремной камере, Ленин делал чернильницу из хлебного мякиша, а потом записывал молоком свои мысли между строк в своих книгах. Но самым химически интересным был процесс обратного потемнения букв так, чтобы можно было прочесть глазами то, что ранее записано молоком. Для этого, оказалось, надо было держать текст над свечой или спичкой, что-бы молоко, которым написаны слова, закоптилось или слегка обуглилось. На практике оказалось, что все это детские враки. Молоко можно было прочитать на свет, наклоняя лист под углом к потоку света и выяснилось, что почти все можно прочитать, не прибегая к огню.
Это открытие подвигло меня к поиску других смесей и составов для тайнописи, но средств моей любительской домашней лаборатории было недостаточно: слишком примитивен набор реактивов, которыми я располагал.
Неудача с симпатическими чернилами не убила моего интереса к химии. Я занялся добычей кислорода. Согласно учебнику химии, которым я пользовался, для получения кислорода нужно раздобыть бертолетову соль, белый порошок, при нагревании которого выделяется чистый кислород, или заполучить в свое распоряжение особое растение – водоросль элодею. Но для культивирования элодеи нужен был аквариум, который в нашей комнате было совершенно негде разместить. Наконец, выход был найден – марганцевокислый калий, т. е. попросту «марганцовка» (KMпO4).
Порошок марганцовки я сыпал в пробирку, затыкал пробкой, из которой выходило колено стеклянной трубки; в таз наливал воду, опускал туда стакан, наполненный до краев водой, переворачивал этот стакан, погруженный в таз с водой, вверх дном и подсовывал под него второе колено стеклянной трубки; пробирка с марганцовкой закреплялась в штативе, и под нее ставилась зажженная свеча; под действием огня марганцовка, разлагаясь, выделяла кислород, который по трубке отводился в стеклянный стакан. Когда кислород полностью вытеснял из стакана воду, стакан надо было достать из таза с водой и быстро перевернуть вниз дном. Так как кислород тяжелее воздуха, он оставался в стакане, пока я подносил обломок спички к свече и ждал, пока останется уголек, зажатый в расщеп перышка № 86. Как только я вносил этот уголек в стакан с кислородом, там вспыхивало яркое искрящееся пламя, похожее на маленькую звездочку, слышался треск и пахло каленым железом. Перышко горело очень ярко, сколько хватало ему кислорода для поддержания горения.
Я много раз проделывал этот опыт и решил, что обязательно, когда вырасту, стану химиком.
Описанный опыт требовал более солидного оснащения моей лаборатории. Однажды, когда Хаос созрел для добрых дел, он весьма помог моим шерлокхолмовским увлечениям. Я пришел, как обычно, в магазин учебно-наглядных пособий, и старшая продавщица стала расспрашивать меня о том, как я учусь, где, в каком классе. Я отвечал ей охотно. Она удивилась, что в четвертом классе у человека возник такой серьезный интерес к науке. Даже высказала сожаление, что, когда она работала учительницей в школе, ей не встретилось ни одного такого ученика. Потом, помолчав, сказала: «Расскажи еще раз, в каком оснащении нуждается твоя лаборатория». Я сказал, что прежде всего нужны штатив, пробирки, стойки для пробирок и колбы. Я потом долго сожалел о том, что не назвал никаких реактивов, но думаю, что их она бы мне все равно не дала из-за боязни, что я буду неосторожен при работе с ними.
Закончив перечисление необходимого оснащения, я почувствовал сладкую истому предчувствия радости на сердце: и действительно – старшая продавщица вышла куда-то в подсобку и вернулась с новеньким штативом. У него было все: высокий шток, который привинчивался к опоре – чугунной плиточке, размером с две мои ладони, и несколько держалок-зажимов, которые одними винтами прижимались к штоку (на любой высоте, какая нужна), а другим винтом сжимались захваты, куда вставлялись пробирки и колбы. Уголок чугунной опоры был отколот при какой-то погрузке-разгрузке и поэтому такой великолепный штатив пришлось списать. Я не поверил своему счастью. Старшая продавщица сказала мне: «Забирай его, все равно брак придется списать и выбросить, а так хоть доброму делу послужит». Я с радостью взял заветный штатив и похромал домой.
