Мой малюсенький учебник латыни для военных фельдшеров и полевых медсестер был наполовину анатомическим, наполовину общетерапевтическим. Причем анатомическая терминология включала немало греческих терминов, записанных буквами средневековой латыни. Сейчас, оглядываясь назад, я рад, что не пожалел времени на усвоение элементарнейшей (элементарнее не бывает) фельдшерской латыни. В начале четвертой четверти нам срочно ввели в дополнение к школьным предметам подготовку к сдаче норм ГСО (готов к санитарной обороне) и выдали через пять занятий соответствующий значок. Он выглядел как университетский ромбик с белыми эмалированными краями, по небесно-голубому полю в центре – маленький герб Советского Союза, а над гербом – красный крест, охваченный красным полумесяцем. Я очень гордился этим значком, так как благодаря латыни для фельдшеров был знаком с основной терминологией, которая «отскакивала у меня от зубов», и быстро усвоил, как использовать индивидуальный пакет (это было главное в нормах ГСО: остановить кровотечение простейшими санитарными средствами и наложить незамысловатые шины при переломах). Мы были последним набором в начальной школе, кому преподавали нормы ГСО.
В конце учебного года, т. е. в мае 1951 г., у нас были первые экзамены, так как мы завершали свое начальное обязательное образование. Все экзамены я сдал хорошо и получил Свидетельство об окончании начальной школы. С нового учебного года надо было идти в пятый класс. Нашу 44-ю школу закрыли, ее перевели куда-то в городок металлургов, или еще куда, не знаю, а нас, окончивших мальчишечьи классы 44-й школы, перевели в школу № 22, которая носила с 1937 г. имя А. С. Пушкина. Перевод в новую школу мама оформила без каких-либо затруднений.
Наш театр уезжал на гастроли в соседний город Сарапул. Мама ехала с театром: в труппе должен был быть кто-то из бутафоров для быстрого устранения всех пороков реквизита, которые могли возникнуть в дороге при перевозке декораций на раздолбанной полуторке, управляемой вернувшимся с войны развеселым человеком, которого все называли Саша-водитель. Так как путевку в пионерский лагерь удалось достать только на вторую смену, мама взяла меня с собой.
В это же время сарапульский русский драматический театр ехал на гастроли к нам в Ижевск. Сарапульцы играли на сцене Летнего театра, наши артисты тоже играли на летней сцене городского сада Сарапула. Сарапульский театр привез спектакль Бертольда Брехта «Великий еретик» – это был «гвоздь» сарапульской труппы; все дни – сколько сарапульские артисты работали в Летнем театре генеральского сада (ныне сад им. А. М. Горького в Ижевске, на высоком берегу пруда, но тогда внизу не было набережной, а было деревянное здание водной станции «Зенит», и городская общественная купальня, платная), спектакль этот шел с полным аншлагом, зрители валом валили на этот чисто «диссидентский» по меркам того времени, но все-таки разрешенный спектакль.
Наша ижевская труппа привезла в Сарапул спектакль по пьесе Лопе де Вега «Собака на сене», спектакль по роману И. Тургенева «Дворянское гнездо» и бравурную советскую комедию по пьесе А. Корнейчука «Калиновая роща».
Так как сарапульская труппа приехала в Ижевск еще до нашего отъезда в Сарапул, я успел посмотреть их спектакль «Великий еретик». Он произвел на меня огромное впечатление: на этом спектакле я понял, что какой бы строгой ни была католическая церковь и ее «святая» инквизиция, она всегда может простить любой грех, но ни за что не простит ересь. Грешников прощают, еретиков, особенно нераскаянных, уничтожают.
Из наших ижевских спектаклей в Сарапуле особенно много возни было с «Дворянским гнездом». Там есть сцена, которая происходит в саду. Сад этот – кусты сирени. Ее-то и приходилось перед каждым спектаклем освежать и подновлять, для чего маму и взяли на гастроли вместе с труппой. Бутафорская сирень в силу своей художественной театральной конструкции вещь чрезвычайно нежная, боится малейшей грубости. А бригада рабочих сцены под руководством «великого магистра» Беренгартена, была груба, как одесские биндюжники из песни про Костю-одессита.
«Магистр» сцены Беренгартен был настоящий театральный человек. Когда я только познакомился с ним, то спросил его, что главное в его работе. Он сказал, что ему приходится отвечать за все. И добавил: но главное, чтобы стены никуда не падали, пока идет спектакль. Потом я часто наблюдал за рабочими сцены и их магистром-распорядителем. Это целое искусство и даже наука: вовремя поставить и убрать декорации. Но в Сарапуле был новый состав рабочих сцены, и магистру Беренгартену не сразу удалось приучить их к изящным требованиям сценической дисциплины. Поэтому маме пришлось многое поправлять в сценическом образе кустов сирени, потому что рабочие относились к ним как к одноразовому продукту, а магистр Беренгартен никак не мог втолковать им, что каждый куст сирени должен служить свеженьким плановое количество спектаклей.
