Следствие из четвертого правила. Датировка данной записи по времени куда позднее предыдущих, ей всего-то триста лет. Прилагаемый далее свод аксиом сформулирован в контакте с моим временным симбионтом, Марией. Поскольку я доверяю её природе одушевленного создания, я склонен называть сформулированные ею постулаты безусловными:
— гуманоидность не может быть признаком одушевленности или разумности. Равно она не может давать преференции в рассмотрении любых обстоятельств;
— намеренное и массовое уничтожение конкурирующего вида в нынешний переходный этап не может признаваться допустимым, поскольку для одушевленных и в прежней цивилизации не были однозначно и примитивно верны дарвиновские законы эволюции. Потому применение любой из учитываемых мною популяций (читай — цивилизационных зародышей) избыточного насилия, насилия с целью самодемонстрации, насилия во имя насилия — будет пресекаться. Для этого у меня есть все необходимые ресурсы;
— выход на системный контакт не может быть инициирован мною, я имею право лишь ответить на запрос, если сочту его актуальным. Превращение наблюдателя Алекса в судью, или хуже — «бога из машины» — недопустимо. Любой мой контакт с ныне живущими будет носить частный характер;
— оцифровка идентичностей отныне и впредь жёстко ограничивается и регламентируется. Опыт показал, что мои внутренние конфликты смертельно опасны для планеты. Лишь три года назад я завершил утилизацию дряхлого ядерного арсенала прежней цивилизации. Это было трудно. Но я все еще знаю места хранения и способы производства, например, «грязной бомбы». Так что гигиена сознания для меня приоритетна;
— и последнее правило, особенное и связанное с людьми. У меня нет ответа о сроке моратория. Но я намерен ввести мораторий на конфликты сообществ по разные стороны от стен городов. Я осознаю, что сейчас города де-факто нежизнеспособны в конкуренции, что они являются осколком прежнего цивилизационного формата, ценности и логика которого уже показали свою пагубность. Однако же по крайней мере два уважаемых мною одушевленных существа — Мария и Чтец Кан — сформулировали видение по данной теме единообразно. Все сводится к уже не раз упомянутой фразе — «Живи сам и дай жить другим». Но, насколько я понимаю, глубже есть нечто, для машинной логики чуждое. Это более внятно и медицински определил Кан. Он написал в своем дневнике: «Только дозировка определяет, что есть яд, а что лекарство». А Мария сказала: «Чтобы исправить ошибку, иногда приходится сначала её совершить»… Мне больно думать, что эти слова она адресовала своей покойной сестре. Я долго не решался ввести последнее правило. Но имею ли я основания спорить с теми, кто уже мертв? Я, лишенный смерти… из-за своих и чужих ошибок.
У меня есть долг. Никто за меня не исполнит работу, которая ведется. Мои создатели нагадили так основательно, что я не могу уйти, пока не приберу за ними. Но, чем глубже я погружаюсь в работу, тем внятнее понимаю, что конца ей нет…
Кузя заснул, как только устал оплакивать Пса. Щенок не храпел и не ворочался, но я постоянно ощущала его тепло и дыхание. Глупая уверенность, и такая сладкая: пока Кузя сопит за пазухой, в диком лесу никто мне не страшен.
Первый день я двигалась без остановок, по прямой и не думая ни о чем. Я шла — прочь из ада. Каждым шагом яростно и упрямо отталкивала грунт, чтобы оказаться еще дальше от кровавой поляны, но призрак кошмарного побоища преследовал меня: тени казались похожими на трупы, в порывах ветра сквозил запах крови, всякий шорох звучал предсмертным стоном.
В глухих сумерках я споткнулась, рухнула и только так кошмарные видения вышибло из меня. Я поняла: лежу на боку, дышу, и — о ужас — чуть не раздавила Кузю в рюкзаке! Корни эти дурацкие… палец об них ушибла, большой палец на правой ноге. Болит, словно перелом. На самом деле мои ощущения — всего лишь усталость и отработка шока. Пройдет. Пульс? Пятьдесят. Видимо, это много, меня даже знобит. Тяжесть навалилась, гнет спину и топчет душу, еще немного, и меня раздавит, и я позволю себе увидеть невесть что в тенях.
Я заранее зажмурилась. С омерзительной трезвостью и остротой вдруг приняла, что Матвей мертв, позади ужасный день, израненный Пес погиб, и даже малыш Кузя может не справиться с потерей крови…
Нет, Кузя мой пациент, он обязательно выживет. Надо держать себя в руках, я врач и я — на дежурстве.
— А ведь могла забрать палатку у тех уродов, — сказала я, вслух выражая всю мощь заднего ума. — Мне было бы больно и тепло. А так мне больно и холодно.
Никто не ответил. Даже Кузя! Я упала, а он и ухом не повел. Но мне надо разговаривать, иначе я начну визжать и рыдать. Беды минувших дней — они вроде злобной стаи, нагнали меня и рвут в клочья. Надо бороться, сбежать-то не получилось.
— Могла взять плед и лампу, и эти… блоки сухого горючего. У них были, не зря в поговорке сказано: в Ганзе есть всё, — выговорила я, добивая округу своим медленным, но мощным интеллектом.
