Лес промолчал. Я кое-как выскользнула из лямок спинного рюкзака, стащила нагрудный, устроила поудобнее Кузеньку, проверила его нос — холодный, влажный… Это же хорошо? Очень, ведь я дотронулась и не рухнула в обморок. Я даже генного дерева не увидела, отмахнулась — и оно сгинуло. Хорошо, я привыкаю к себе — настоящей.
Закончила осмотр больного, нагребла ворох листьев, накрыла курткой, свернулась калачиком поверх. Живот побурчал было про ужин, но я проигнорировала. Спать хочу сильнее, чем есть.
Утром я тщательно разжевала порцию хлеба и сухого мяса. Допила остатки воды и задумчиво перевернула сухую флягу. Последняя капля шмякнулась на язык.
Кузя по-прежнему спал. Погоня, как мне казалось, могла быть близко. Хотя бы еще день следовало спешить и не жалеть себя. Вот только куда направиться? Припомнив теорию, я пощупала мох на стволах, вопросительно посмотрела на рассветное солнце… Зажмурилась, пытаясь восстановить в уме карту местности близ Пуша. Где-то рядом наша главная река. В ней воды полным-полно. Пить можно вволю. Я вроде бы иду на север. То есть в гости к староверам? Нет уж, спасибочки. Мне надо повернуть… и целить к закату. Так я рано или поздно уткнусь в берег Мутной. Уткнусь и напьюсь.
Выбрав направление, я встала, проверила лямки и пошла. После завтрака во рту не пропадал привкус несвежего. Противно. Ещё гаже оказалось глотать вязкую скудную слюну — клубками. Железное зеро-здоровье проржавело… живот норовил прилипнуть к позвоночнику и болел, словно его протыкали иглами. Изредка меня скручивали спазмы, сразу делалось до слепой паники страшно.
Мысли жалили и отравляли. Я не умею жить в лесу! Вообще не умею и вряд ли запросто научусь. Не смогу охотиться, Мари права, я муху прихлопнуть не в состоянии. Не справлюсь и с постройкой землянки — я только на картинке её видела, мелко! Походным огнивом пользоваться, и то не пробовала. И вот вопрос: из чего рубят дрова в лесу? Не из цельных же деревьев, они огромные и ничуть не сухие!
Я брела по горло в страхах, вяло отмахивалась от кусачих жуков-комаров и шарахалась, разобрав шипение или рык. Отдыхала, мечтала о воде и снова шла.
Иногда мне легчало, и тогда в варево привычных страхов добавлялись, как специи, новые оттенки вкуса… Я вдруг вспоминала, что зверьё спит днем. А вот змеи… Змей в лесу полно. Есть те, которых мы называем полозы — не ядовитые, зато здоровущие, они осенью откочёвывают на юг. Есть гады — мелкие, опасные укусом, но пугливые. Кроме того имеются ужаки, они малоподвижны, висят себе на ветке и рассыпают по ветру парализующие иглы. Питаются ужаки теми, кого обездвижат. Я хорошо знаю теорию. Лучше б не знала, меньше б мыслей наплодила. Увы, я думаю о бесполезном. Это не помогает на практике обнаруживать змей и избегать их. Пока спасает то, что ужаков рядом нет, а прочие меня сами избегают… исползают и испрыгивают.
К ночи я умаялась думать и бояться. Снова споткнулась в сумерках, рассадила тот же несчастный палец, распахала о корягу щеку, прикусила язык. Очень хотелось пить. Но я утешала себя тем, что местность в целом делается болотистой и, значит, скоро я найду воду.
Рюкзак с Кузей я устроила в развилке корней, где сухо и мягко, много палой листвы. Щенок, не просыпаясь, буркнул что-то вроде: «Ур-ум-ур-рм!»… Как можно столько спать? Мне бы осмотреть его раны, швы… но толку-то? Обработать нечем. Гнилостного запаха не чую, так что пусть отдыхает. Хуже не станет.
Всю ночь мне снилась вода. Я собирала её ведрами, кружками, чайной ложкой — и не могла сберечь. Вода впитывалась, растекалась, испарялась… кошмарный сон. И ужасающее пробуждение. Язык распух, губы потрескались. Двигаться не хочу, о рюкзаках думаю с ненавистью и отвращением. Принюхиваюсь: вон низина, оттуда тянет влагой. Упрямо надела рюкзаки и потащилась на запах…
К полудню Кузя проснулся. Я понадеялась было, что он покинет рюкзак и пойдет на своих лапах, вот достался же тяжеленный младенец! Восемь кило, так я тогда подумала, сгоряча? А сейчас все пятнадцать ощущаю на впившихся в тело лямках рюкзака.
Кузя лишь высунул морду и зевнул. Осмотрелся… начал карабкаться на моё плечо, наступая лапами на голову. Утвердился возле затылка, то вытаптывая большой рюкзак, то царапая когтями макушку. Я бы поругалась, сбросила… но меня накрыло отупение, и я брела, выключив мозг.
— Ий-я-ах, ча-ачуч-а, — вдруг взвизгнул Кузя.
Я споткнулась, взмахнула руками и покатилась кубарем. Украсила лоб свежей шишкой. Застонала, завозилась, села… и перестала дышать.
Кузя, намотав хвост на ветку, висел головой вниз в метре над землей и чуть покачивался. Из его пасти торчал кусок чего-то шевелящегося, пёстрого. Шмяк… я проследила падение — и увидела возле своего колена откушенную голову ужака-чернобархатника. Эти твари близ Пуша не водятся, но я помню рисунок. Надпись рядом тоже помню: «особо опасен, вырастает до полутора метров в длину, парализует жертву на сутки и дольше, у крупной добычи выпивает кровь».
— Куз-зя, — прохрипела я.
