К утру я сбила ноги в кровь и поняла важную истину: Кузя верит, что ночь безопаснее и удобнее дня. Он, пожалуй, прав. Ночью тот, у кого хорошие слух и зрение, видит очень много и сам способен спрятаться. Еще я поняла: волкодлаки не склонны играть в прятки. Запах у них довольно резкий, что позволяет всем убраться с их дороги или затаиться. А если кто не спрятался, Кузенька не виноват. За ночь он прямо на ходу набил брюхо. А затем забрался в рюкзак, начал пыхтеть и вздыхать, растопырил лапы и выпятил тугое пузо.
Он обжора и капризуля! Но обижаться на малыша невозможно. Он наполняет мою жизнь радостью. Иду, глажу волкодлачье пузо. Запретить Кузе жрать не могу, не успеваю! Всякий раз сперва слышу «Клац!» свежепрорезавшихся постоянных зубов Кузи, а уже после вздрагиваю и пытаюсь понять, какая очередная перекушенная тварь торчит из его пасти или мотается на хвосте.
— Кузя, ты вырастешь толстый, не сможешь лихо разделываться с врагами, как тот славный Пес, — мне все больше нравится журить малыша и массировать его брюшко. Может, я до сих пор под влиянием Кузиного голоса? Ну и хорошо, зато не страшно и не скучно. — Несварение. Ты знаешь, что это такое? Вот погоди, узнаешь. Дожрешься ты, ох дожрешься…
Но Кузя меня не слушает. Он даже не пытается украдкой меня подчинить своей воле через пение. Он обмяк, намотал хвост мне на шею — и спит беспробудно… Идти дальше? Но — куда? Я еще немного прошла наугад и задумалась про дневной привал.
Рассвет. Пахнет тухлятиной и тиной. Трава тут и там топорщится кустистыми зарослями, очень сочная, явно болотная. Под ногами уже давно чвякает. Лес сделался прозрачен и чахл, весь покрылся коростой многоцветного лишайника. Тропок нет. Куда брести, понятия не имею. Разве вон там, правее, имеется высокая гривка. Доберусь, поднимусь — и залягу. Стану сушить башмаки и прятаться. Хорошее занятие на весь день. Отосплюсь. Но сперва проверю, нет ли на мне клещей, пиявок и прочей нечисти.
Солнце разогнало туман и взобралось на небосклон, когда я закончила мастерить распорки для башмаков и кроить портянки из случайных лоскутов. Хотелось спать, и одновременно сон не шёл ко мне. Слишком многое приключилось за минувшие дни и ночи. Слишком быстро и резко. Вот я сижу у края топей, никем всерьез не покусанная, не отравленная. В полглаза дремлю на надежном сухом холме… и мне кажется, что мир плывет, слоится и дрожит болотным миражем.
Как мы живем в городах? Зачем мы так живем? Мы врачи. Наше дело — лечить! Мы, самое меньшее, обязаны не запирать ворота! Если бы к нам приходили, если бы мы выходили за стены, насколько больше мы знали бы о мире! Насколько больше могли понять о болезнях и лечении. Мир изменился, а мы, как скупердяи, трясемся над полуистлевшими записями предков, хотя их опыт устарел и сделался малопригоден.
Я сижу на холмике над болотом и ощущаю себя преступницей, которую всю жизнь держал в заточении её же собственный страх. Терпение и благодарность? Ха! Слабость и безделье. Я могу больше прочих, значит, и виновата сильнее. Не это ли мне хотел сказать хранитель, когда уложил в мешок хирургический футляр?
Вдали мелькнула тень, но я не вздрогнула.
Рядом с Кузей я смелая. Даже когда он спит. Я повернула голову и стала вглядываться. Болото от занятой мною сухой гривки прогибается ниже и ниже — и я вижу огромное пространство, пусть нерезкое из-за испарений, колышущихся полотнищ мошкары и лишаистых перелесков. Ничего, я смогу учуять подробности. Жертвую слухом и нюхом, наращиваю зрительную сосредоточенность, охватываю мир шире и дальше, прощупываю, включаю в обзор…
Здоровенный полоз греется на солнце шагах в ста от нас. Он старый, опытный и с волкодлаками не связывается. А еще он сыт. Грациозная зверушка на перепончатых лапах бежит через болотину напрямки, такая легкая, что даже на цветущей тине над омутами — не вязнет. Птица с длиннющими ногами-палками притворилась древесной корягой и ждет, пока в это поверят самые наивные жабхи. А они вон — метрах в пятистах от меня, сидят в рядок и готовятся исполнить нечто слабомузыкальное. Рыбья спина, огромная как перевернутая многоместная лодка, всколыхнула ряску и пропала… Засопел и плюхнулся с брюха на бок могучий, жуткий даже отсюда, вепрядь. Он в холке выше меня, встань я в рост! Чудовище. Костистая морда-маска… Нажрался и хрюкает в грязи. Сонный, очень далеко — километров пять. На пределе доступного мне обзора.
Так утомительно чуять в объёме! Я вздохнула, решила успокоиться по поводу окружения и… расстроилась. Я-то надеялась заметить волкодлака, кого-то из стаи Кузеньки. Надеялась — и боялась. Не хочу отдавать малыша семье, я привыкла к нему. Мне с ним не страшно, не одиноко. С ним я не вымру из-за своей бестолковости…
