Снова тень. Теперь я внятно поймала ощущение, сразу проследила направление- удаление и начала вбирать подробности. Почти сразу пульс взвился до сотни. Человек? Там — человек! Лежит неподвижно, на спине. Я ощутила его по тени движения — но это не перемещение тела, он очнулся, что-то подумал… мысленно попросил о помощи? А я разобрала, со мной пошутило сознание или то загадочное чутье, что отличает меня от прочих в городе.
До человека по прямой не больше километра. Вроде бы несложно дойти. Мысленно прокладываю тропу. Полоз далеко, жабхи в стороне, птица тоже неблизко, в трясине. Если попробовать осторожно… А идти — надо! Почему он один и без сознания? Так в засаде не лежат. Хотя что я знаю о засадах?
— Кузя, спи дальше, мы немного прогуляемся, — сказала я малому рюкзаку, надевая его. Взвалила на спину большой и буркнула: — Ур-рр… йох. Или как там ругаются у нас в стае? Полный ведь йох! Йех. Йях?
Стоило спуститься с сухой гривки — и я по колено утонула в киселеподобной траве, растущей на гамакоподобном грунте. Сразу сделалось понятно, что километр — это ужасно далеко и даже, может, непосильно. Я сунула руку в нагрудный рюкзак и пощекотала Кузину шею.
Клац!
От шока и недоумения я даже не закричала. Замерла с раскрытым перекошенным ртом… сползла в лужу травы и грязи. Кое-как, медленно, со всхлипами, вынула из рюкзака руку.
Дышу через рот, хрипло и редко. Напоминаю себе: я врач. Осматриваю прокушенное запястье. Удар клыков пришелся мимо основных сосудов, сухожилия пострадали умеренно. Кровь брызнула — но сразу унялась.
— Йо-у-ухрр… — Кузя рывком выбрался из рюкзака и замер, уткнувшись носом мне в лоб. Я скосила глаза к переносице, и так смогла видеть его взгляд, в упор. Кузя чуть не плакал! — Й-ях…
— Йях, — непохоже повторила я, как только меня отпустил первичный шок. — Кузя, прости. Ты зверёнок, а я дурища из города. Доигралась в зюзеньки, перепутала тебя с рахитичным Али на медосмотре. Ты ничего ужасного не сделал. Сейчас обработаю хоть как… и пройдет. Я живучая.
Хвост Кузи метнулся, кончик ощупал рваные края моей раны. Пасть приоткрылась — и Кузя издал неслышный уху, сложно и мелко вибрирующий звук. Который — надо же, и не знала что такое бывает — словно впитался в рану. Боль стёрлась. Кровь совсем унялась, я ощутила ладонь и смогла пошевелить пальцами.
— Спасибо, — что еще я могу сказать? Я постоянно благодарна ему.
Кузя примерился и лизнул след укуса. Сперва стало очень больно от касания шершавого языка, но после полегчало. Я нащупала в кармане заготовленную на всякий случай ткань и обмотала ладонь. Отчего-то я уверилась: этого достаточно, рана не воспалится.
— Там человек, — я встала и указала направление. — Кузя, вдруг ему плохо?
— Ха-урр-рах, — заинтересованно чихнул Кузя.
Втянул воздух, прижмурился. Некоторое время стоял, охлёстывал себя хвостом. Затем сморщил нос и пошел вперед. Хвост дрогнул, метнулся к моей больной правой руке, обогнул её и намотался на здоровую левую. И мы побрели через болото.
Двигались очень медленно. Кузя часто замирал, взвизгивал, смотрел вниз, ожидал чего-то… резко поворачивал и брел вбок, чтобы так же резко остановиться и опять сменить направление. Километр по прямой? Мы угробили полдня, а по поводу прямой — это слово следовало забыть у ворот города! Мы петляли и петляли, и не угробились в топях лишь потому, что Кузя меня зачем-то жалел.
Я знакома с идеей предков о естественном отборе и выживании сильнейшего в дикой природе. Кузя — дикий. В природе он явно в числе сильнейших, как вид. Зачем же он бережет меня, зачем так упрямо нарушает стройную теорию моих предков? Хотя… чихать ему на теории людей. И — да, признаю, моя польза иссякла в километре от кровавой поляны. Кузя уже был прооперирован и сыт, отгорожен достаточным расстоянием от повторной поимки и пытки…
Кузя умеет быть благодарным. Мне тепло от осознания того, какой он замечательный. Я горжусь им. Бреду, задыхаюсь в вонючем болоте и даже не пытаюсь подозревать, что и это может быть волкодлачье внушение. Какое уж тут внушение. Все — правда. Я бесполезная, но меня берегут. Меня укусили случайно, а вылечили от души.
Уф, как жарко и потно. И мы все бредём, ползём…
Скоро осень, но солнце еще горячее. К полудню воздух наполнился густым, хоть режь его, запахом гнили. Болото прогрелось, гнус и прочие летучие гады спеклись в плотные, как мешковина, полотнища звенящей жажды крови. Эти полотнища колыхались, накрывали то один участок болота, то другой. Так я понимала: внизу появилось и затем пропало что-то годное в пищу. Меня гнус игнорировал. Или я несъедобна, или Кузя вибрирует время от времени что-то отпугивающее. Я не слышу, но предполагаю.
