Иногда я утопала в грязи по пояс. Становилось страшно, я понимала, что ковер травы под ногами так истончился, что может в любой миг прорваться. Под упругим гамаком из слабых корней — бездна… Оступившись и ухнув по брюхо, я каждый раз раскрывала рот и молча шлепала губами. Стыдно при Кузе истерить, стыдно и недопустимо. Я замирала, заставляла себя считать пульс. И повторяла беззвучно: я не смогу сдвинуться с места. Я утону, если шевельнусь. В этот миг Кузя начинал оборачиваться, и я ползла из топи, чтобы не видеть недоумения на его детской мордахе. Да, я красочно домысливаю эмоции волкодлака. Очеловечиваю его… А как иначе?
Солнце стало отчетливо тяготеть к западу, когда мы доползли до цели.
Еще от сухой гривки, утром, я рассмотрела огромную, метров десять в диаметре, кочку. Подумала: всем кочкам кочка! И еще подумала, что человек хоть и без сознания, но много опытнее меня, он выбрал хорошее место, чтобы отлежаться.
Полагаю, трава и кустарник десятки лет трудились, создавали выпуклый сухой узел на редком, как марля, полотне болотины. Едва дотянувшись до края кочки и тронув пук шуршащей травы, я поверила: место надежное. Поползла вверх по кочке на четвереньках… и нащупала ногу того человека прежде, чем увидела его.
Я пискнула от удивления, человек очнулся, Кузя взрыкнул и смолк. Ненадолго на болоте сделалось совсем тихо. Затем я отпустила чужую ногу и села. Сразу увидела: Кузя каменный от напряжения, его пасть сомкнута на правом запястье человека. Так малыш удерживает руку, вооруженную ножом.
— Мы пришли с миром, — быстро сказала я на слави. Сместилась ближе к голове человека и заглянула ему в лицо. — Вы понимаете?
— Разумею, — едва слышно выдохнул человек.
Он постепенно выходил из полубреда, мутный взгляд фокусировался, заострялся… Вот человек изучил мое лицо, взглянул на Кузю — и закаменел. Я тоже обернулась, сообразила, что надо как-то решить проблему ножа. Осторожно сжала лезвие двумя пальцами, нащупала нужную точку на запястье старика, расслабила его мышцы — и добыла оружие. Кузя заклокотал горлом. В его взгляде блеснула ядовитая желтизна. Я положила нож в сторонку и отпихнула ногой подальше. Кузя смолк, но не разжал зубов.
— А если подкуп? — вспомнила я способ, который однажды сработал.
Быстро сбросила рюкзак, порылась в нем и добыла длинную плеть сушеного мяса. Подсунула Кузе под нос. Клац! Справа-слева падают огрызки, посреди улыбается морда младенчика… Ам-ням — два движения длинного языка подмели остатки лакомства. И хвост уже нагло копается в мешке, намотался на второй кусок мяса…
— Кузя, обожрёшься! Тут соль и приправы, тебе наверняка вредно, — взвыла я, наблюдая исчезновение запасов продовольствия и округление младенческого брюшка. — А я с голоду сдохну… Йях мне придет, полный йях, понял?
— Йях, — Кузя облизнулся и сел чистить хвост.
Надеюсь, после этого он побегает вокруг кочки и добудет на ужин змею, которая недостойна именоваться охотничьим трофеем. Наверное, для Кузи слишком просто ловить змей… Я мысленно запретила себе переживать по поводу грядущего голода и сконцентрировалась на делах насущных.
Человек по-прежнему лежал каменный. Старался не моргать, не переводить взгляд. Он наблюдал свою руку. Со следами зубов на коже — но без единой царапины. Кстати, я не ошиблась в первом впечатлении: человек стар, по городским меркам я дала бы ему лет семьдесят. Совсем седой, с изрядными залысинами у висков. Кожа морщинистая. Вены вздуты. Много шрамов и шрамиков. Даже в мешковатой одежде могу оценить, что тело худощавое, но сложения крепкого, правильного. Ноги коротковаты, туловище наоборот, довольно длинное, и руки длинные. Глаза у старика интересные: яркие, зеленые с коричневым. Они — будто живой лес: пронизанная солнцем листва и тени многих тонов…
Я осторожно протянула руку и дотронулась кончиком указательного пальца до носа старика. Видимо, для диагностики я выбрала именно нос из-за Кузи, так ведь я познакомилась с ним, моим первым личным пациентом.
Очередным генным деревом меня пришибло несильно, даже не до обморока. Старик был человек, пусть и иной, чем наши, в городе. Наших я воспринимала не как деревья, а как… спирали генных карт, прям по подобию с рисунками предков. А старик был — дерево, укорененное и растущее. Он показался мне полноценнее людей Пуша. Степень дефектности генетики оценить было затруднительно. Но в целом дерево крепчайшее, так я сужу. В интуитивном ранжировании мутаций старик очень здоров, он никак не ниже «беты».
— Простите, — я осознала, что так и сижу, нажимаю пальцем на чужой нос. — Я Элена, Эли. Я увидела вас во-он оттуда и решила, что вам плохо. Мне казалось, что по болоту ходить одному нельзя.
— Слав, — выдохнул дед. Очень медленно повернул голову и искоса глянул на Кузю, избегая прямого внимания. — Разумею речь… не разумею прочего. Я ранен. Приказал др
— Я из города ушла, — почти честно сообщила я, — город Пуш. Знаете?
