— Ведаю. Травы туда иной раз шлём, — задумался дед. — Город… сие вне мира, вне закона. Слепое место. Исторгает иной раз слепых, кои от мира и в пути отгорожены.
— В пути, но отгорожены? А, вы про дальние поезда, — сообразила я. И отвлеклась: — Кузя!
Малыш, соскучившись слушать нас, побродил по островку и нашел припрятанный в траве мешок деда. А чей еще? Приволок за лямку и умильно облизнулся. Такой весь из себя… заразенок невинный! Младенец, чтоб ему!
— У вас там что-то вкусное? — заподозрила я.
— Окорок можжевеловый имеется, — удивился дед. — Токмо валги дыма страшатся и жгучего не приемлют.
— А! То есть вы зовете волкодлаков валгами. Понятно.
— То вы зовете, мы — избегаем, — нахмурился дед. — Знамо дело… имеются рой-валги, пой-валги и иные, во множестве. Всех избегать надобно. Сей же… не желаю и вымолвить вслух, однако ж ятно с первого взгляда зрю: одинец-отрок. Одинец… может ли быть сие верно?
— Мы знакомы дня три, я еще не разобралась. Кузя маленький. Младенец. Я стараюсь вернуть его домой, к маме.
— Маме? — брови деда встопорщились болотными кочками. — Ведомо, в городе нет рожденного ума, нет и нажитого… нет и закона. Слепое место. Однако… к маме? Сие мне надобно ятно понять. К его матушке? К его, а не вашей?
— К его, конечно. Извините, дедушка, но вы не могли бы угостить Кузю, он хочет вкусного, — попросила я, глядя на исходящего слюной малыша. Хвост уже справился, развязал узел на мешке и во всю шерудил в дедовом имуществе. — Пожалуйста. Иначе мы воспитаем мародера.
— Мара? Дёра? — дед разделил два слога и нахмурился пуще прежнего.
Новый наш знаомый — мой и Кузи — медленно и осторожно боролся с привычкой, которая хуже страха. Следил за Кузей, пробовал шевельнуться. Вот решился, приподнялся на локтях, сел. Осторожно протянул руку и взялся за горловину мешка. Стал подтягивать вещь к себе, не дыша. Нащупал внутри и добыл сверток. Развернул…
Клац! Кузя облизнулся и лёг, сразу же вскочил, хвостом дернул мешок к себе, намотал хвост на горловину: мол, если внутри еще что-то есть вкусное, выпрошу попозже. Или сам добуду…
Дед, совсем белый, недоуменно уставился на свою руку.
— Цел? Однако, укусов валги не творят, они уж всяко — откусят. Они и сталь от лезвия… одинцы которые.
Я посмотрела на Кузю с новым уважением. Затем сообразила: дед слишком бледный. Это не страх, ухудшение началось, едва он шевельнулся. Он ведь сразу сказал, что велел кому-то уходить и остался здесь по своей воле. Значит… Я дернулась, глянула на ноги больного, отбросив в сторону дерюгу и затем лохматую шкуру. От колена и ниже левой ноги у деда почти и не было. Мясо раздроблено, жилы размолоты, кости — в крошево… И, едва покровы были сняты, явил себя запах. Гниль хуже болотной. Не очень старая, дня два ей.
— Кто это вас… так? — прошептала я.
— Водяной, ясное дело.
Ага, может, кому-то оно и ясное. Пойди переведи его «водяных» в наши глупые городские картинки. Может, сом-шатун. Или кто похуже. Дед усмехнулся, наблюдая гримасы моих размышлений, и пояснил: водяные не откусывают, а процеживают. От попытки представить себе процеживание мурашкам у меня на спине стало тесно. Пульс подскочил, я зажмурилась, угрюмо перетерпела ожидаемый удар в мозг. Быстрее ток крови, больше кислорода — бабах! И я опять вижу и думаю в объеме. Надеюсь, это быстро пройдет: слишком больно. Зато могу использовать поумнение для врачебных целей. Ногу деда собирать не из чего, но попытаться-то нужно! Про опыт помолчу, чего нет, того нет. Но если бы имелся штырь, а к нему еще гибкие ветки и… Что за привычка у Кузи вылизывать меня! От горла до макушки, фу-у! И намотал хвост мне на голову, вместо повязки. И уставился в глаза, и подвывает. Отпрыгнул — умчался… пойди его пойми.
— У вас есть шило? Дед Слав, шило или, скажем, проволока, — задумалась я. — Толстая длинная иголка? Спица. Бывают вязальные спицы. Знаете?
Дед не стал отвечать. Наверное, это лишнее, он уже всё сказал про ум людей города. Толкнул ко мне свой мешок — мол, ищи. Откинулся и снова принялся глядеть в небо, и пот выступил на лице, глаза опустели… У Матвея проявился похожий взгляд в последнее лето.
— То есть вы остались тут… умирать? — сообразила я, роясь в мешке. Обозлилась, вывернула вещи ворохом и стала расшвыривать. — И они вас оставили?
— Приказ. Мой приказ. — Дед усмехнулся грустно и гордо. — Уважили. И как оно, у живого-то вещи брать?
— Вот!
