Я нашла что-то вроде спицы и широко улыбнулась. Если дед меня счел мародером, его право. Я и есть мародер. Ограбила полсотни трупов, и совесть меня не донимает. Выкладываю футляр, веревки, дедов нож, флягу… как мало нужных вещей! Вдруг мне стало понятно, что в городе я много раз слышала про набор хирурга и спин. Но в свое тело, даже при экстренной потребности, спин вживляли очень редко. На моей памяти никто из наших хирургов такого не проделывал. Я никого не порицаю, они правы: зачем? В городе можно накопить нужные материалы почти для любой операции. Но спин был включен в набор хирурга! Значит, сам набор создавали другие люди, в других условиях. Они думали о работе врача вне города. Вот как теперь… Шовный материал для полостных операций, тем более для сшивки сосудов, мне взять неоткуда. Зато спин даст любой материал, толщина нити меняется мгновенно, стоит изменить угол и усилие вытягивания.
Все же удобно быть «зеро». Могу тянуть жилы из себя, не требуя ничего от пациента. Пока я пробовала менять угол вытяжки, чтобы проверить, какие нити выдает спин, примчался Кузя, приволок вязанку гибких палок, обмотанных хвостом.
Сразу мне стало не до умствований. Малыш до того горд собой, что смотреть на него без смеха не получается. Аж приплясывает. Я показала Кузе свой утренний укус, обмотанный тряпкой. Осторожно коснулась ноги деда.
— Сними боль. Ты же умничка. Сделай, а? — я снова показала на раздробленную ногу.
Кузя сел, почесал хвостом за ухом. Сморщил нос, внятно обозначая свои сомнения. Затем в одно неуловимое движение метнулся к деду и взвизгнул ему в лицо так, что меня шваркнуло на спину и выключило.
Не знаю даже примерно, сколько прошло времени, прежде чем я очнулась и села. Гудит вся голова, глаза будто бы опухли, едва ворочаются в глазницах. Охаю, ощупываю траву и ничего не соображаю. Да уж, Кузя старался-старался… и перестарался.
Постепенно я отдышалась и рассмотрела: дед лежит расслабленный. Глядит себе же в макушку, видимая часть глаз — белые бельма… жутковато. Но очень удобно. Теперь, сколько бы ни копалась я в полуразложившихся тканях, сколько бы ни задевала нервы — пациент не напряжется, даже не заметит.
Возни с ногой мне хватило на весь вечер.
Ночью, на ощупь, я продолжила доделывать и переделывать. При ужасающей деформации костей, при пожилом возрасте пациента, при осложнении из-за потери крови и нагноения… я, как мне представлялось еще до начала операции, могла выбрать только способ восстановления, который знала в теории и ни разу не применяла, и не видела в чужом исполнении. Называется ненаучно: корзинка. Записан в тонкой, редко читаемой книге из второго ряда на верхних дальних полках. Книгу мне посоветовал деда Пётра. Кстати: у него есть особенный шрам возле колена. Оттуда тоже можно брать шовный материал… И шрам, если подумать, тот самый по форме. И нога у деда стынет, болит… Почему мне даже не приходило в голову, что деда мог вживлять себе спин? Тогда он — единственный в городе, кто, возможно, делал с собой подобное. Повезло мне с наставником.
Что я знаю о корзинке? Деда Пётра подробно рассказывал: ставится она как внешний скелет. Заставлял читать важные описания по несколько раз, но было это, увы, давно. Автор книги был так себе рисовальщик, и почерк у него был — настоящий врачебный, хуже всякого шифра. Так или иначе, я помню многое, а еще вижу, будто это вчера было, пояснения деды Пётры, движения его рук.
Но даже это — мало… Если б не мое объемное зрение и Кузя, я бы ничего не смогла. Малыш обмотал мою голову хвостом и теперь понимал нужное без слов. Вылизывал гной, ныл над ранами — аж у меня зубы сводило! — и опухоли спадали, воспаления бледнели. Вдвоём мы делали что-то такое, чего ни один из нас сам по себе не взялся бы и пробовать. Вместе мы — сила…
Когда утром дед Слав проснулся, его нога нелепо торчала вбок-верх, корзинка получилась, мягко говоря, немаленькая. Осколки костей крепились невесть чем. Шилом из дедового мешка, двумя шпильками Лоло, осколками костяной рукояти ножа…
Слав дернулся, осознал перемены и приподнялся на локтях. Долго рассматривал ногу в дугах упругих веток, в ворохе несрезанных листьев и многохвостом обилии верёвочных узлов. Кузя тоже смотрел — и зевал.
— Корзина, — сообщила я и зевнула ответно.
— Много ли тобою сплетено корзин, дитя города? — задумался дед. Выглядел он бодрее вчерашнего и, судя по движениям и речи, не ощущал большой боли. Страха тоже: усмехнулся, покосился на Кузю. — Ох и чудны дела болотные… Однако возьми в ум, окрест топи без дна. Болезнь запах копит, а всякая стервь стремится к поживе, особливо водная-глубинная. Зачем я приказ изрёк, зачем погнал людей своих прочь? Думала, убоявшись ноги лишиться? Ан нет. Гниль и яд от стерви не упрятать. Ежели хоть капля малая в воду попадет, след даст неустранимый. Глупости вы творили в ночи. Бегите, свои жизни спасайте, покуда не поздно. А может и поздно, так-то…
— Кузя? — я демонстративно принюхалась, показала рукой на кровавые тряпки и прочую гниль, которую мы в ночь отгребали в сторону и просто бросили.
