Настоящий, мужской. Способен ли Келли на такое? Почему нет? Сложная «натура». Куча противоречий. «Красные следы, оставленные на простынях». Лишение всех девчонок без разбора невинности и невообразимые чувства к Франк. Он терзал ее, заставлял делать подлые вещи, спал чуть ли не у нее на глазах с шлюхами. И те слова, что он произнес после избиений Томпсоном. Да уж! С Франк они составили бы отличную парочку. Два черта. И мой сын. Они не научили бы его ничему хорошему. Изуродовали бы психику.
Будущее.
Редкие встречи с ребенком. Суды и взаимные обвинения. Вечная боль и мука. До конца жизни. Необходимость преследовать их, куда бы они ни переехали. И дичайшее желание пристрелить обоих! Франк — за то, что живет с ним. И Келли — за то, что задуманная им месть вышла на новый уровень; не просто разрушить карьеру. В сто раз хуже!
Суицид.
Покончить с собой! И что это изменит? Проблема будет решена, что ли? Тогда мой ребенок, возможно, и не узнает, кто его настоящий отец. Будет ходить под самой ненавистной в мире фамилией: Келли!
Дом Франк.
Я практически бежал, опасаясь, что она что-то сделает с собой, с ребенком. Она была там одна. Понурое лицо и безучастный взгляд. Франк вышла во двор, села на шезлонг. Прикурила косяк. Черт! Она гробила себя, гробила то, что, возможно, зарождалось в ней. Еле сдержался, чтобы не ударить ее по руке. Остановило то, что случившееся — мой огромный «косяк».
— Надеюсь, Роб, мы теперь в расчете? — хмуро бросила она.
Я протянул ей сумочку. Она жестом велела положить на шезлонг. Мне было холодно, пронзительно больно от ее слов! Думал, она встретит с зареванным лицом, станет кричать. Мои объятия и искреннее раскаяние. Я собирался сказать, что ни за что её не оставлю. Что хочу от нее ребенка. Что я простил её и никогда не упрекну в содеянном. Лукавил, врал самому себе на эмоциях. Упрекал бы. Слишком глубоко засела обида.
— В расчете, — ответил.
— Спасибо за сумку. Можешь идти, — устало сказала она. — И пожалуйста, очень прошу, нет, заклинаю, никогда больше не подходи ко мне.
— Но… — начал я.
Франк сделала затяжку и медленно выдохнула дым.
— Никаких «но», Роб. Не бойся, твою маленькую проблему я решила. Живи спокойно и ни за что не волнуйся.
Я сделал шаг назад и замотал головой. Нет! Нет! Нет! Только не это!
— Да, кстати, ты должен мне тринадцать баксов за свои фокусы. Не высока цена, правда?
Она.
Говорила о чертовых таблетках. Тринадцать баксов — ровно во столько оценивалась жизнь ребенка.
Мое сердце остановилось!
В беспамятстве я шел обратно к дому с одной лишь мыслью: напиться и впасть в забытьё. Бухать каждый божий день и в итоге сдохнуть где-нибудь под мостом с другими алкашами.
Пьянство.
В тот же вечер я опустошил бутылку отцовского бурбона. Ноль желания выходить на работу. К хренам книги и планы на жизнь, связанные с магазином! Благо, отец был в командировке. Моя комната. Настойчивый стук мисс Эркин, три приглашения на ужин. Послал ее к чертям. Сказал, что ей давно пора на покой. Обиделась? Да плевать!
Расписание.
Начинать пить сразу после позднего подъема. Карманные деньги. Их скопилось немало. Хоть отец и скупердяй, но и мне особо не на что было тратиться. Покупка алкоголя у Эндрю Вульфа. Он сперва пробовал читать нотации от неравнодушия и теплых дружеских чувств. Я запретил ему говорить о ней, вести назидательные беседы. Добрый, всю жизнь разрушающий себя Эндрю понял, что мне очень-очень херово. Ни разу не упомянул ее при наших коротких встречах.
Парк.
Чаще всего я пил там, на лавке, в одиночестве. Но иногда и с кем попало. Им нравился щедрый чувак, который всех угощает. Вечер. Подвыпившая компания. Кутёж и бессмысленные разговоры. Девица, имя которой и припомнить не могу. Их, этих девок, было трое или четверо. Убогие, ржущие в голос над каждой тупой шуткой. Она подкатила, когда я был близок к тому, чтобы сблевать.
— А ты интересный, — кокетливо сказала, проведя рукой по моей ляжке.
— Да, бля, еще какой! — отмахнулся.
Меня воротило от баб. Ноль желания брать их. Чистая, почти неиспорченная Франк. Ее аромат. Точеная фигура, сделанная будто специально, под заказ. Для меня. Не оставляющее ни на минуту ноющее чувство: я воспользовался ей, можно сказать, опорочил. И те вульгарные бабы, к которым и прикасаться-то было противно. Девка не унималась, лезла ко мне. Пьяное глумление. Я встал с лавки. Оправил свитер.
— Слышь? А хочешь, я почитаю тебе стихи? — бросил ей с насмешкой.
Она не была достойна. Уж тем более произведений Федерико Гарсии Лорки. Стихи я негласно посвящал другой. Той, что терзала меня. «Заклинаю, не подходи ко мне». Компашка притихла. Парни-тугодумы тут же озлобились, видя, как их бабы захлопали глазами и смолкли. Особенно меня бесил один клоун. Имя тоже не вспомню. Он считал себя за главного. «Я-я-я!». Привлечение внимания к никчемной персоне. Я взял девку за руку. Поцеловал в запястье так нежно, галантно, что она задрожала от волнения.
— «Любовь до боли, смерть моя живая»[73], — начал я.
Стихи.
Первые, что пришли в хмельную голову. До того даже не задумывался над их смыслом.
