Как все неистовые гении страсти, Клейст отливал свои образы из кусков собственной души. В полном соответствии с психоаналитическими идеями З. Фрейда, он укрощал своих демонов, вытесняя их на страницы своих книг. Даже если согласиться с тем, что он не был широк в охвате жизни, по глубине проникновения в ее недра он не имел соперников. Бесспорно, новеллы Клейста наряду с творениями Проспера Мериме относятся к числу лучших в XIX веке.
Своей поэзией Клейст предвосхитил новое мироощущение и новую психологию, обычно связываемые с именами А. Шопенгауэра и З. Фрейда. «Пентесилея» — художественное воплощение еще неизвестного романизму комплекса любви-ненависти, а весь клейстовский психологизм можно назвать поэтической формой психоанализа.
«Михаэль Кольхаас» — еще одно зеркало своего творца: человек, неистовством разрушающий свою силу, фанатизмом свою прямоту, сварливостью свою правдивость, безудержностью свою борьбу. В «Михаэле Кольхаасе» впервые возникает идея фатальной невозможности победы — идея, положенная затем Францем Кафкой в основу своего творчества и доведенная Голдингом до интеллектуальной изощренности. Другая идея «Кольхааса» — неизбежность зла, содеянного в борьбе за справедливость.
Почти всё, что мы знаем о нем, мы знаем из его произведений и его экспрессивных писем. Мы могли бы знать куда больше, сохранись «История моей души», написанная накануне смерти. Но она не сохранилась, мы даже не знаем причину: сжег ли он ее сам или уничтожило жестокое и бесстрастное время…
Мы не содрогаемся от огромности утрат, а ведь утраченная культура — самая страшная наша потеря. Я говорю не только о невосполнимости того, что уничтожили сами гении — в приступах слабости, помутнения рассудка или перед смертью. Я говорю о том, что уничтожили безумные потомки, дремучие, темные, одержимые животными страстями. И всё же даже на фоне несостоявшихся шедевров такие утраты, как «История моей души», безмерны.
Трагическому германскому гению свойственно бросать миру свое лучшее слово, стоя на пороге бездны. Таковы «Ессе homo» Ницше, «Половина жизни» Гёльдерлина, «Принц Гомбургский» Клейста. Последнее опустошающее произведение, своего рода завещание поэта — это самая человечная драма, растворяющая дерзновение в доброте, примиряющая все его «жизненные планы» перед лицом беспредельной вечности.
«Принц Гомбургский» — самая правдивая драма Клейста, потому что в ней заключена вся его жизнь. Тут сосредоточены все скрещения и смещения его существа — любовь к жизни и стремление к смерти, искание меры и чрезмерность, наследие и приобретенное достояние: только здесь, исчерпывая себя, он становится правдивым и выходит за пределы осознанной им правды.
Без пяти минут Достоевский…
Ни один немецкий поэт не раскрывал себя миру так, как Клейст в горсточке написанных им писем. Они несравнимы с психологическими документами Гёте и Шиллера: искренность Клейста бесконечно смелее, безудержнее, безнадежнее и безусловнее, чем бессознательные стилизации, всегда эстетически оформленные исповеди классиков. Верный себе, Клейст и в исповеди предается излишеству: в самое жестокое самобичевание он вкладывает какую-то открытую ноту наслаждения; он охвачен не только любовью к истине, но и лихорадочным стремлением к ней, и всегда величественно экстатичен в глубочайшей боли. Нет ничего ужаснее воплей этого сердца, и в то же время они доносятся как бы из беспредельной выси — трепетный крик подстреленной хищной птицы.
И вот — визионерская «Последняя песнь». Нависающая над миром зловещая, чудовищная тень последней всеразрушающей войны. Гибнет всё: гибнет культура, рушатся царства, замолкает никому не нужная песнь, гибнет и поющий ее — одинокий, последний, тщетно зовущий, никому не нужный… Как тут не вспомнить строку Гёльдерлина: «…Тот, через кого говорил дух, должен вовремя уйти».
Он был скорбно торжествен перед смертью. Как сказал всё тот же Гёльдерлин, кто прощается навек, может себе это позволить…
Интерес к творчеству Клейста даже в Германии возник только спустя столетие после его трагической гибели. Можно сказать, что он полностью разделил судьбу Гёльдерлина, который тоже провел в безвестности весь XIX век и получил признание даже позже, чем Клейст.
Я создал странный новый мир из ничего!
Для идей, как и для растений, настает время, когда они созревают в разных местах, подобно тому, как весной фиалки появляются везде, где светит солнце.
Хотя этот раздел посвящен жизни и творчеству Яноша Больяи, я поведу речь о математической проблеме, которой занимались четыре или даже пять гениев, и, ко всем им судьба оказалась немилосердной.
