Переулок был пустынный и короткий. Местных китайцев, нюхом чуявших опасность, моментом как ветром сдуло. Лаврушин остановился, не веря своим глазам, и мечтая, чтобы глаза его ошибались, чтобы на самом деле всё было не так, как видится. Но всё было именно так. Впереди выход из переулка преградил длинный чёрный лимузин.
Друзья обернулись.
С другой стороны, сложив руки на груди, стоял высокий человек в чёрном плаще. Сегодня на нём были чёрные очки. И у его ног злобно скалился огромный пёс…
Степан огляделся, присматривая вокруг какой-нибудь увесистый предмет, пригодный для самообороны. Но это было ребячеством, попыткой самообмана. А правда была одна — есть дичь и есть преследователи. Дичь настигнута. И какой волк даст ей шанс выжить?
Дверь лимузина сама распахнулась — неторопливо, будто испытывая нервы жертв.
Что ожидали увидеть друзья? Кого?
Зацокали когти по асфальту. Из машины один за другим выпрыгивали псы. Их было пятеро — братьев того, который жался к ногам человека в чёрном плаще. Они были чуть меньше его, но всё равно — неестественно огромные. Они несли с собой потустороннюю угрозу.
— Что вам надо? — крикнул Лаврушин.
Незнакомец стоял, как изваяние, и смотрел на них.
— Э, уважаемые, пропустите, — встрял Степан. — Мы не сделали вам ничего плохого.
Реплика осталась без ответа.
— Забирайте деньги, — Степан бросил на пол кожаную сумку с долларами, которую, не доверяя сейфу отеля, прихватил с собой.
Человек снял очки.
Глаза его сверкнули, как сверкают во тьме глаза кошки, на которые упал свет автомобильных фар.
Это был не человек.
Это было нечто похожее на человека. Но куда хуже, чем любой из людского рода-племени.
Он выкрикнул какое-то незнакомое слово на незнакомом языке. Оно было каркающим и угрожающим. Громкий и шуршащий голос звучал, как испорченная телефонная трубка.
Повинуясь приказу, собаки сорвались с места.
Они мчались огромными прыжками, беззвучно. Они были не от поднебесного мира. Они пришли с Той Стороны, где живут страхи, где тешится своими тёмными делами сама ТЬМА.
— Господи, — Лаврушин зажмурился. Ещё пара секунд — и на его шее сомкнутся страшные челюсти.
Рука его инстинктивно ухватила «пианино».
Он нажал на клавишу. Вырвался тонкий звук. Нажал ещё на две клавиши, извлёк из «пианино» варварский скрежещущий аккорд.
Перед ним возникла чёрная морда. Оскаленная пасть горела, из неё вываливался красный, огненный язык. Но дохнуло из пасти не огнём, а морозом.
Лаврушин закрыл лицо ладонью и упал на колено, рефлекторно нажав ещё на одну клавишу.
Секунда прошла. Стальные челюсти не рвали его горло.
— Вам помочь? — услышал он рядом с собой голос и почувствовал, что ему помогают подняться на ноги…
Караван-сити не было. Он затерялся в неведомых далях других измерений. Здесь же был вечер. Был сквер с деревьями, асфальтом и скамейками. И здесь говорили по-русски. Здесь упавшим людям помогали встать на ноги.
— Спасибо, — сказал Лаврушин, поднимаясь.
— Не за что? Я вам ещё нужен? — спросил молодой человек, всё ещё поддерживающий Лаврушина за локоть.
— Я в порядке.
Молодой человек кивнул и быстрым шагом удалился.
— Где мы? — спросил Степан, державшийся за ствол дерева и трясущий головой, не в силах поверить в неожиданное спасение.
— В России. А вот какое время…
В сквере было безлюдно. Лишь на лавочке в глубине сидела парочка.
— Ох, как же хорошо, — томным голосом вещала девушка.
— Да, дорогая.
— Слышишь, — прошептал Степан. — Натуральная тяжёлая эротика. Скорее всего, тут Москва девяностых.
Между тем женский голос продолжал ворковать:
— Как же прекрасно.
— Да дорогая.
— Какое счастье жить в стране победившего социализма!..
Скверик выходил на Волхонку.
Ни храма Христа Спасителя, ни даже бассейна Москва видно не было. На их месте возносился ввысь гигантский Дом Советов с тридцатиметровым Лениным с протянутой рукой на крыше. Здание освещалось прожекторами.
Тёплый вечер. Стрелки часов на столбе показывали одиннадцать. Было довольно многолюдно. По асфальту мягко шуршали шины «Побед» и автобусов.
— Пятидесятые годы, — оценил Лаврушин.
Друзья вышли на набережную. Они присматривались к прохожим и прислушивались к их разговорам. Там людей было ещё больше. По большей части парни в мешковатых костюмах и кудрявенькие девушки в ситцевых платьицах. На всех лицах была несмываемая печать воодушевления и оптимизма.
Опершись о гранитный выступ, всматривалась вдаль, где вздымались знакомые и незнакомые высотки и огромные сталинские дома, женщина. Она держала в руках ребёнка-негритёнка.
— Не поеду обратно в США, — на ломаном русском говорила она широкоплечему, румяному — кровь с молоком — детине.
— И правильно! — воодушевлённо восклицал румяный.
— В Америке стыдно иметь чёрного ребёнка.
— У нас это не стыдно. Для нас цвет кожи не имеет значения. У нас государство рабочих и крестьян…
— Бозоны и мю-мезоны… Уравнение Люциева-Фруктуса, — пылко балабонили два очкарика, рукава их белых рубах были закатаны…
