Они подошли к высоченному румяному милиционеру в белой форме. Его новенькая портупея поскрипывала, а на боку висела кобура с табельным ТТ. Это был старшина Стёпкин — член партии, принципиальный и выдержанный человек, гроза хулиганов, воров и нарушителей.
— Дяденька, тут такое…
— Почему не в школе? — осведомился строго Стёпкин. — Прогуливаем?
— Товарищ милиционер, мы нашли врага народа.
— Врага? — старшина сурово сдвинул брови.
— Врагов… Курят иностранные сигареты. Выглядит подозрительно.
— Да?
— И одежда не наша. Иностранная.
— Ну-ка, посмотрим.
Милиционер в сопровождении пионеров догнал Степана и Лаврушина:
— Ваши документы, товарищи.
— А? — уставился на милиционера Лаврушин, понимая — вот они, неприятности.
— Документики.
— Дома, — наивно моргая глазами, изрёк Степан. Для убедительности он похлопал себя по карманам и сказал: — Оставил с утра.
— Ах, дома, — рука милиционера легла на кобуру. — А ваши?
— Мои, — Лаврушин тоже начал хлопать по карманам. — Надо же. Тоже забыл. Бывает же…
Он хлопнул ещё раз себя по бокам, будто выбивая пыль. Из кармана вылетела зелёная бумажка и глупой птицей порхнула на землю.
— И где же ваш дом? — саркастически осведомился милиционер, кинув взгляд на подобранную пятиклассником Валерой стодолларовую купюру.
— На Большой Переяславке, — сказал Лаврушин.
— Посмотрим, на какой такой Переяславке…
Теперь ТТ был в руке милиционера. И предохранитель опущен. И в глазах решимость — уложить врагов к чёртовой матери.
А вскоре и машина подкатила — глухой синий фургон с надписью «милиция».
— Когда, где, с какой целью перешли границу? — строго вопрошал старшина Стёпкин.
— Какая граница? — искренне возмущался Лаврушин.
— Мы свои. Русские, — вторил ему Степан.
— Свои? Нет, господа. Ваши на Западе капиталистам прислуживают.
— Да я вообще членом партии был, — обиженно воскликнул Степан.
— Не трожь святое! — отрезал старшина Стёпкин. — Только чистосердечное признание и искреннее раскаянье облегчит вашу тяжёлую вину перед трудовым народом.
— Не в чем нам признаваться.
— Ваша карта бита. И песенка спета. Игра проиграна, грязные наймиты. Пора признать поражение.
Так ничего и, не узнав, расстроенный таким упорством наймитов, Стёпкин отправил их в камеру.
Камера была чистая, стерильная, только фикусов в горшках не хватало. Хорошая камера. Мечта уркагана. И всего на двоих.
— Почему так получается? Все наши путешествия — то тюряги, то подвалы, то допросы, — с некой озадаченностью произнёс Степан.
— Судьбинушка горькая.
— Во влипли, Лаврушин.
— Влипли.
— А я, дурак, зарекался ведь в твоих экспериментах участвовать. И угораздило с тобой, шарлатаном связаться.
— Пьянствовать надо меньше.
— Всё-таки ты несерьёзный человек, Лаврушин. Солиднее надо быть. Всё-таки доктор наук.
Отдохнуть им не дали. Через час выводные вывели их из камеры. И вскоре арестованные снова сидели напротив сурового старшины Стёпкина. Перед ним было разложено всё изъятое у «шпионов» — несколько пачек стодолларовых бумажек, четыре российских купюры по тысяче рублей, пачка «Мальборо», зажигалка с немецкой надписью. И «пианино».
— Итак, явки, адреса, задание? — начал тут же напирать старшина.
— Опять то же самое, — вздохнул Лаврушин.
— Денежки-то интересные, — Стёпкин потёр пальцами тысячную купюру. — Тысяча рублей. Одной бумажкой. Финансовая диверсия?
— Да вы что? — возмутился Степан. — В каком магазине у вас такую купюру примут?
— Точно, — недоумённо протянул старшина Стёпкин. — Не наши денежки-то.
— Точно, не ваши, — сказал Лаврушин. — Мы из другого мира. Из Москвы, но другой.
— Ваньку валяем?
— Нет.
— Тогда отвечать быстро — явки, адреса, объекты диверсий.
— О, Господи. Опять.
— Ничего, сейчас вами займутся товарищи из Министерства государственной безопасности.
На столе Стёпкина зазвонил внутренний чёрный телефон с массивной эбонитовой трубкой.
— У аппарата старшина Стёпкин… Прибыл товарищ из Управления МГБ? Да, задержанные у меня. Удостоверение проверили?.. Не один? Проводите… Вот, — он положил трубку. — За вами.
— С Лубянки?
— С Лубянки? С площади Дзержинского! Сразу видно чуждое воспитание.
И вдруг Лаврушин почувствовал какой-то озноб. Приближалось нечто куда более худшее, чем этот милиционер, Лубянка с площадью Дзержинского, и вообще вся эта кутерьма. Вокруг будто растекалась тёмная, зябкая сила.
И ещё он ощутил, как на него снисходит вдохновение. Проснулось сверхчувствование. Открылась дверца в кладезь информации. Только бы успеть…
— Входите, — крикнул Стёпкин на стук в дверь. Он приподнялся, пригладил белую форму, поправил портупею и приготовился рапортовать товарищу с площади Дзержинского.
Дверь распахнулась… На пороге стоял старый знакомый — человек в чёрном! Рядом с ним возвышалась сгустком тьмы собака.
