Тем не менее для богобоязненных римлян поступок Нерона занял бы первое место в списке императорских преступлений. Однако кое-что в отрывке Светония вызывает подозрение. Сама по себе совершенно непринужденная манера Светония замечать ужасные вещи кажется странной, словно это очередной ожидаемый всеми фрагмент мозаики в каталоге гнусностей императора: надругательство над весталкой? Ну конечно – кто, если не Нерон? Такое преступление совершенно точно получило бы широкую огласку, однако о нем не сообщает ни один античный автор, за исключением Светония, который упоминает его только в одном предложении и даже называет имя: несчастная звалась Рубрией. Имя абсолютно ничего не дает. Правда, родовое имя Рубрий известно нескольким современникам поздней республики, но весталки с таким именем больше нигде не встречаются.
Некоторые другие весталки времен Нерона известны по именам, в частности по надписям. Одна из них, Юния Торквата, стала весталкой еще при Августе и в возрасте 60 лет, уже при Нероне, совершала священное служение Вечному огню. Тацит упоминает о смерти весталки Лелии в 62 году и о вступлении Корнелии в должность весталки вместо нее; Нерон как
Alexander Bätz, Konstanz
Однако в случае с Рубрией, упомянутой Светонием, бросается в глаза то, что Рубрия в переводе означает «красная», что не могло ускользнуть от внимания аудитории, говорящей и читающей на латыни. Возможно, у Светония речь идет вовсе не об имени Рубрия, а о пристрастии Нерона к рыжеволосым женщинам[909]. У Поппеи, великой любви Нерона, были рыжевато-янтарные волосы, столь прекрасные, что, как говорят, Нерон увековечил их в поэме[910]. Плиний Старший даже называет Поппею образцом для подражания в вопросе цвета волос: проверенные и признанные способы окрашивания волос для женщин высокого ранга были «в светлый» и «в темный» оттенки. Благодаря известности Поппеи в качестве третьей альтернативы был добавлен «янтарный цвет»[911]. Итак, всем было известно, что Поппея Сабина была светло-рыжей. Поэтому ни для кого не стало сюрпризом, что император выбрал похожую весталку[912].
Нерон и религия: кажется, эта связка сработала не так, как надо. Опороченный образ Деа Сириа стал для Светония тем предлогом, который позволил ему подвергнуть религиозность Нерона суровой критике. Он пишет, что Нерону были в принципе безразличны культы богов[913]. В такой общей формулировке это в высшей степени серьезное обвинение, речь идет об индифферентности на самом высоком уровне. В рамках религиозных представлений своего времени Нерон подверг бы народ и Город страшной опасности.
Один взгляд на сохранившиеся протоколы арвальских братьев позволяет составить иное мнение об отношении Нерона к богам.
В отличие от других религиозных коллегий, в случае с арвальскими братьями сохранились обширные фрагменты записей об их культовой деятельности. Изначально созданные скорее для внутреннего пользования, со времен Августа, для которого подобная документация служила публичным доказательством его собственной религиозности, фрагменты отчетов красовались на мраморных табличках в святилище Деа Диа, примерно в шести километрах к западу от Рима[917].
