Сам император не председательствовал на судебном процессе, ибо еще в начале своего правления он вернул судебные полномочия сенату. Теперь стало очевидно, что сенаторы хотели избежать конфронтации с Нероном. Якобы в угоду ожиданиям императора все присутствующие высказались за казнь Антистия – все, кроме Тразеи Пета. Он встал и бросил обезоруживающий аргумент к ногам своих привычных к соглашательству коллег – и Нерона: поскольку их государь великодушный человек, который никогда не оказывал никакого давления на сенаторов, нет никаких оснований для того, чтобы наказывать Антистия смертью – изгнания было бы вполне достаточно. Возразить было нечего. Большинство сенаторов приняли сторону Тразеи, поэтому Антистию вынесли относительно мягкий приговор. Нерон также выразил свое согласие, хотя и был сильно раздосадован, как пишет Тацит[977], потому что Тразея его перехитрил. Он лишил его возможности проявить даже милосердие правителя,
В том же году перед судом по обвинению в оскорблении величия предстал за свои порочившие честь императора высказывания второй поэт-любитель из числа сенаторов[979]. Бывший претор Авл Фабриций Вейентон, преисполнившись дерзости и наивности, написал произведение, которое настроило против него целую толпу аристократов, а также императора. Сочинение представляло собой вымышленные тексты, оформленные как завещания, – тема деликатная. Римские завещания не только регулировали юридические вопросы, такие как назначение наследника или, напротив, лишение наследства, освобождение от рабства или опекунство, но также в некоторых случаях касались и совершенно посторонних людей. Последняя воля была в то же время последним свидетельством о некогда влиятельных людях. В завещании могли содержаться восхваления и лесть, а могли быть и обвинения, которым была уготована вечность. Завещания не ограничивались семейным кругом, по крайней мере, среди знати, часто адресовались ко всему сословию и, так или иначе, не могли игнорировать императора[980].
Представить себя автором столь деликатных по своему характеру текстов уже само по себе было чем-то странным. Но писать завещания от имени реальных современников, как это сделал Вейентон, по словам Тацита, было полным безрассудством[981]. Тот факт, что он, основываясь на своих повседневных наблюдениях, сочинил прежде всего порочащие честь и достоинство тексты, – в конце концов, книга предназначена для того, чтобы ее читали, – и тем самым разозлил императора, еще больше усилил скандал. Для многих сенаторов Вейентон был отщепенцем, оклеветавшим своих собратьев, и Нерон, безусловно, мало что мог извлечь из этого труда. Неугомонный преторий[982] отправился в ссылку, его «Завещания» были сожжены[983]. Тацит утверждает, что запрещенная книга продолжала искушать читателей и пользовалась большим спросом. Когда ее, скорее всего, уже после смерти Нерона вычеркнули из списка запрещенных книг, она перестала интересовать кого бы то ни было[984].
Двукратное обращение в суд по делу об оскорблении величия в 62 году не имело большого значения. Оба дела в итоге рассматривались по договоренности между сенатом и императором. Вместо вероятной казни в качестве наказания назначалась ссылка. Но тот факт, что спустя годы предполагаемое покушение на честь и достоинство императора снова привело к судебному разбирательству, был, безусловно, симптомом изменившихся настроений с обеих сторон. В структуре начали появляться трещины, отчуждение между императором-артистом и некоторыми членами сената стало все более нарастать. Однако Нерона рано было нарекать самодержцем только потому, что состоялись два судебных процесса об оскорблении величия. Об этом свидетельствуют как относительная мягкость приговоров Антистию и Вейентону, так и тот факт, что, по мнению последнего, дух времени все еще позволял совершать акции вроде создания сборника вымышленных завещаний. Появление Тразеи в сенате также не являлось демонстрацией гражданского мужества. Нерон – не Калигула, с ним еще можно было хоть как-то договориться. Однако было очевидно и то, что император начал запоминать поступки и имена, а также проявлять подозрительность. Одним из таких имен стало имя Тразеи Пета, двумя другими были имена Рубеллия Плавта и Фавста Корнелия Суллы, двух призраков из прошлого. Пропасть между императором и некоторыми членами сената стала шире, особенно когда за дело взялся Тигеллин.
