Нерон. Безумие и реальность полностью

Первый отряд убийц немедленно двинулся в направлении Массалии. Сулла просто возлежал за трапезой, ничего не подозревая, и у него не было ни единого шанса. Убийцы отрубили ему голову и принесли ее Нерону, который, по словам Тацита, сделал еще одно гадкое замечание по поводу внешности Суллы[995] – вполне в духе тирана. План убийства двоюродного брата был разработан всего-навсего за две недели до этого.

Добраться до провинции Азия и поместий Плавта было значительно сложнее. Сперва до Плавта дошли плохие новости из Рима через одного из его вольноотпущенников. Очевидно, информированный сенатор Луций Антистий Вет, тесть Плавта, немедленно отправил libertus на Восток, чтобы предупредить зятя. Он сообщил ему и хорошую новость: если тот возьмется за меч, у него найдутся сторонники[996]. Конкретики было мало: новость была не больше, чем воодушевлением. Тем не менее в эпизоде 62 года, переданном Тацитом, впервые просматривается идея организации масштабного сопротивления Нерону с оружием в руках. Однако Плавт не был подходящим для этого человеком – и, возможно, никогда таким не был; Нерон ошибся, доверившись Тигеллину. Плавт ожидал смерти, как и подобает стоику. Отряд из 60 солдат во главе с центурионом и евнухом Пелагоном ворвался в поместье. Центурион орудовал мечом, убийство произошло на глазах жены Плавта Антистии Поллитты. Голова ее мужа стала для Нерона доказательством того, что его воля исполнена[997].

Сенату Нерон письменно сообщил, что крамольные планы Суллы и Плавта вызывают у него беспокойство. О том, что эти двое уже мертвы, он умолчал. Сенаторы решили исключить Суллу и Плавта из сената, а также назначить благодарственные молебны по случаю того, что Нерон столь дальновидно оценил ситуацию. Точно так же, как и после убийства Агриппины, многие сенаторы, безусловно, догадались, что именно произошло. Отчасти они озаботились тем, чтобы сделать вид, что все в порядке, но среди них все сильнее распространялся неприкрытый страх. Тацит пишет, что Нерон принимал заверения в преданности за чистую монету и чувствовал воодушевление[998]. Более вероятно то, что Нерон совершенно верно оценил настроения сенаторов, но все же – и не без оснований – считал, что бо́льшая часть сената находится на его стороне. Возникшие на мгновение планы переворота, соответственно, канули в небытие. Антистий, пославший Плавту предупреждение, в 64 году занял ключевую должность наместника Азии, – должность, которую можно было получить, только находясь в ближнем окружении императора[999].

Старая гвардия ушла в небытие, прежние опасности устранены. Нерон, наконец, посмотрел прямо перед собой – и его взгляд остановился на последнем остатке прошлых дней, воспоминаний о которых он старался избегать. Октавия, как и прежде, обитала во дворце и жизни Нерона, словно призрак. Пришло время что-то с этим сделать. Причиной и поводом послужила Поппея Сабина, с которой, согласно сообщениям древних авторов, Нерон теперь общался совершенно непринужденно. Но как действовать дальше? Нужны были веские основания, чтобы официально расстаться с добродетельной и популярной в народе Октавией.

Бесплодие и прежде было неплохим аргументом. Люди вступали в брак прежде всего с целью произвести потомство[1000]. Династии был нужен наследник, а его по каким-то причинам все не было даже после девяти лет брака. Нерон объявил о предполагаемом пороке Октавии, и Поппея предложила еще один вариант: возможно, Октавия вовсе не так добродетельна, как полагал весь мир. Вскоре нашелся раб, который засвидетельствовал, что супруга императора, его госпожа, регулярно «развлекалась» с рабом-флейтистом из Александрии. На всякий случай рабов Октавии отправили на пыточную скамью. Только показания, выбитые таким образом из рабов и рабынь, имели силу в соответствии с римским законодательством: рабы считались слишком зависимыми от своих хозяев, чтобы достоверно свидетельствовать против них без применения насилия[1001]. Из-за пыток показания рабов считались более надежными, чем показания свободных людей, применительно к которым пытки для получения показаний разрешались только в случае возможного преступления против принцепса. Соответственно, обвиняемым по уголовным делам, караемым смертной казнью, не разрешалось освобождать своих рабов после предъявления обвинения, поскольку, будучи свободными, они больше не могли подвергаться допросам под пыткой[1002].

Некоторые из рабынь Октавии сломались под пытками, но большинство остались верны своей госпоже и, несмотря на мучения, не позволили себе «раскрыть» какую-либо грязную историю. Рабыня, которую у Кассия Диона зовут Пифия, в камере пыток плюнула Тигеллину в лицо, заявив, что влагалище Октавии, несомненно, чище его рта[1003]. На мгновение Тацит делает героинями своего рассказа рабынь Октавии и таким образом руками низшего класса преподносит аристократии своеобразное зеркало: стойкость демонстрируют рабыни, а не представители знати, у которых эта добродетель словно вышла из моды.