Миф не отпускал императора-артиста Нерона даже во время его spectacula. Светоний приводит и другие примеры, когда Нерон вплетал в свои представления элементы мифологии или полностью ориентировался на них: однажды над ареной пролетел Икар, который, конечно же, должен был разбиться во славу своего имени. Падение произошло недалеко от императорской ложи, и Нерона даже забрызгало кровью, пишет Светоний. В другом случае император разыграл в амфитеатре миф о Пасифае, матери Минотавра[1238]. Здесь, скорее всего, бык убил приговоренного к смертной казни. Нерон облекал экзекуции в мифологические одежды – именно так выглядят способы убийства христиан[1239].
Лучше всех этот материал знали аристократы, и для них Нерон припас парочку тайных посланий. Разве Актеон не превратился в оленя, потому как, увидев обнаженную Артемиду, купавшуюся в источнике, он, человек, без предупреждения подошел к богине, глядя на нее и лелея мысли, будто она была ему ровней[1240]? На мгновение на одной ступени оказались двое, что было совершенно невозможно. Самонадеянность могла означать только смерть нечестивца, и поэтому он был растерзан псами. Не требовалось большого воображения, чтобы истолковать столь яркий образ, подкрепленный инсценировкой казни несчастного христианина, как тонкое предупреждение всем потенциальным противникам Нерона, особенно в тот период его правления, когда отношения с сенатом уже были безнадежно испорчены[1241].
Тацит, конечно, излагает в своей версии куда больше тайных посланий, чем просто пристрастие Нерона к сомнительным зрелищам. Некоторые из них бесповоротно очернили образ Нерона на следующие 2000 лет: прежде всего для разоблачения тирана большое количество жертв гораздо нужнее, чем небольшое – отсюда и multitudo ingens у Тацита, огромное количество замученных христиан, что, как мы видели, исторически неправдоподобно. Однако уловкой похитрее является история о трусливом перекладывании слухов о виновности в поджоге Рима на козлов отпущения совершенно особого рода, поскольку эти «козлы» были выбраны с особой тщательностью – правда, не Нероном, а Тацитом. Читатели его «Анналов» испытали при этом, должно быть, целую гамму чувств. Когда последователи Христа, во времена Тацита вызывавшие подозрения из-за своих религиозных обрядов, в частности из-за того, что в центре внимания была религиозная церемония, во время которой они, как каннибалы, употребляли кровь и тело Сына Человеческого, а также призывали народ любить ближнего, как самого себя, то это не могло означать ничего другого, кроме подстрекательства к сексуальному разврату, включая инцест[1242], – таким образом, если даже такие личности, ставшие объектом всеобщей ненависти, в конце концов вызывали жалость, значит, кто-то явно достиг цели в плане жестокости и свирепости наказаний. И этим кем-то мог быть только наихудший тиран из всех возможных[1243].
<p>Общая радикализация</p><p>Заговор и репрессии (65–66 гг.)</p><p>19 апреля 65 года</p>Рабочий день начинался как обычно. Когда мужчина спустился в подвал, там его уже ждали помощники. В свете факелов он видел, что все готово. Eculeus, деревянная стойка, отдаленно напоминавшая лошадь, стояла на месте, ожидая своего часа. Остальные рабочие материалы тоже были наготове. Герои сегодняшнего дня – сенатор и всадник, нечто особенное. Поэтому ничего нельзя оставлять на волю случая. Мужчина бросил последний испытующий взгляд на железные инструменты: некоторые разложены на деревянном столе высотой по пояс, другие нагревались в жаровне. Вот-вот начнется. Этот мужчина – carnifex, палач и мучитель на службе Рима.
