Теперь же Капитон завершил свои обвинения в адрес Тразеи тревожным сценарием: в итоге все, что сенатор делает – или не делает – равнозначно попытке государственного переворота. Преувеличивал ли Капитон? Фактически своим неоднократным уходом из того спектакля консенсуса, который со времен Августа разыгрывали император и сенаторы, Тразея потряс основы принципата. Идея Августа работала только в том случае, если между принцепсом и аристократией царило единодушие. Сенатор, который заведомо игнорировал роль императора своим поведением при голосовании либо намеренным присутствием или отсутствием, ломал систему[1373]. В этой связи, конечно, срочный донос Капитона не требовался, чтобы убедить Нерона принять меры против Тразеи. Независимо от этого ясно, что теперь только близость к императору и отдаленность от него определяли судьбу конкретных представителей аристократии. Ближе к императору как раз был Капитон.
Согласно Тациту, в храме Венеры Прародительницы на Юлиевом форуме (
Сам Тразея на суд вообще не явился. Часть его друзей отговаривали его идти туда, поскольку, учитывая обстоятельства, спастись уже было невозможно и, кроме оскорблений, запуганного сената и, возможно, даже физического насилия со стороны подстрекаемых граждан, ждать ему там было нечего. Когда молодой плебейский трибун Арулен Рустик, исполненный благих намерений, предложил ему попытаться предотвратить решение сената, которое приведет к осуждению Тразеи, используя свое трибунское вето (по крайней мере, теоретически это было возможно), Тразея отмахнулся: ему это не принесет никакой пользы, зато разрушит политическую карьеру Рустика до того, как она успеет начаться[1377]. Традиционные механизмы политики давно уже стали совершенно неэффективными против воли императора.
Тем временем в храме Венеры Прародительницы Тразея был заочно приговорен к смерти. Помимо Капитона, от имени Нерона дело вел печально известный оратор Эприй Марцелл, который рассуждал в манере современного популиста, меняя местами причину и следствие. «Если столь недовольному Тразее, уклоняющемуся от всех своих обязанностей, так не нравится в этом Риме с его яркими рынками, театрами и храмами, и в этой империи, которая живет мирно и видит, как римская армия побеждает без потерь (на театре военных действий в Армении Рим, как известно, достиг блестящих успехов)[1378], тогда, – со знанием дела произнес Марцелл, рьяно жестикулируя, – Тразея мог бы сделать всем нам одолжение и покинуть гражданское общество Рима»[1379].
За крайне агрессивное выступление Марцелл получил огромную сумму в пять миллионов сестерциев, а Тразея – смертный приговор. Узнав о нем в своих садах, он принял смерть не менее стоически, чем Сенека. По словам Тацита, Тразея встретил свой конец скорее в радостном, чем в печальном настроении. Он с облегчением узнал, что Гельвидий Приск, его зять, был всего лишь изгнан из Италии. Затем он вскрыл себе вены в своей спальне[1380].
Тацит пишет, что суд над Тразеей и другими обвиняемыми наряду с присутствием огромного количества преторианцев произвел неизгладимое впечатление на сенаторов. Совершенно новое чувство страха наполнило сердца[1381]. Возможно, так оно и было, и это понятно, но из этого не следует, что все аристократы смирились и, словно парализованные, с тех пор вели свою повседневную жизнь на ощупь. Были и те, кто ладил с Нероном, даже извлекал выгоду из его действий и считал Тразею скорее мятежником, чем мучеником[1382]. Однако разрыв между сенатом и императором, несомненно, значительно углубился в результате мер, принятых в 65 и 66 годах.
