Нерон. Безумие и реальность полностью

Жители Рима, узнав о смерти Нерона, ликовали и ходили по окрестностям в войлочных шапках, символизировавших свободу, сообщают Светоний и Кассий Дион[1629]. Помимо того, что, кроме вольноотпущенников, которые после освобождения из рабства щеголяли в таких шапках (pillei), вряд ли у кого-то еще в шкафу лежал подобный головной убор, маловероятен и коллективный вздох облегчения после смерти тирана[1630]. Скорее всего, как предполагает Тацит, диапазон эмоций летом 68 года был велик. Низшие слои общества, пристрастившиеся к зрелищам и развлечениям, естественно, глубоко сожалели о смерти Нерона. То же самое, очевидно, относилось к сторонникам и друзьям Нерона, которые были у него во всех слоях общества, да и преторианцы отступились от императора прежде всего из-за щедрых посулов, а не из-за собственных настроений[1631].

Расходы на погребение Нерона составили 200 000 сестерциев[1632]. Сумма была значительная, хотя и довольно скромная по сравнению с 10 миллионами сестерциев, которые, как говорят, были потрачены на государственные похороны Веспасиана 11 лет спустя[1633]. Взяли ли эти деньги из личных средств Нерона? Тогда они не были конфискованы или заморожены, что Гальба легко мог сделать уже на раннем этапе, тем более что во время своего короткого правления он прославился не в последнюю очередь жесткой экономией. Или деньги на похороны Нерона пожертвовали люди, верные ему до конца? Светоний сообщает, что Акта, бывшая любовница Нерона, а также его кормилицы Эглога и Александрия организовали и оплатили погребение в родовой гробнице Домициев на холме Пинций (совр. Пинчо) на севере Рима[1634]. В любом случае Акта могла легко собрать 200 000 сестерциев за счет доходов, которые она получала от своего кирпичного завода на Сардинии[1635]. Последний путь Нерона в сопровождении всего трех женщин вновь вызывает в воображении образ деспота, брошенного (почти) всеми. Однако Акта, Эглога и Александрия знали Нерона, помимо всякой пропаганды, так долго и хорошо, как почти никто другой. Они помнили Нерона другим, не как античные историки, но, возможно, выходящим за рамки всякого политического понимания.

Светоний упоминает, что гробница Нерона еще долгое время украшалась цветами[1636]. Правда, мы не знаем, кто именно хранил память о Нероне, ведь даже сегодня на могилы тиранов цветы несут чаще, чем хотелось бы. Но забота о месте захоронения Нерона[1637] показывает, что продолжали существовать люди, которые испытывали к нему почтение и, возможно, даже привязанность. Любить Нерона было совсем не стыдно.

Из-за таких настроений в Риме сам Гальба, казалось, не знал, как поступить с мертвым Нероном. С одной стороны, в своей монетной чеканке он подчеркивал максимально возможную дистанцию. На монетах было много Августа, много res publica, а также профиль, который выглядел энергичным, строгим и серьезным[1638]. Гальбе было 70 лет, и после многих лет правления Нерона это играло ему на руку – опыт как добродетель, так и должно быть. На золотых и серебряных монетах Гальбы помещена легенда Roma renascens[1639], изображены Рома и Виктория, богиня Победы: Рим возродился после темных времен правления Нерона![1640] В январе 69 года Гальба усыновил Луция Кальпурния Пизона Фруги Лициниана, человека, чьих родителей убил Нерон, а его самого изгнал из города, и тем самым отправил очередной «привет» своему предшественнику[1641]. С другой стороны, Гальба позволил с достоинством похоронить Нерона в семейном склепе Домициев. Никто не отрубал Нерону голову, чтобы показать ее в качестве доказательства его смерти, никто не волочил его тело по городу на крюке – ничего унизительного. Все это случалось раньше и вскоре повторилось снова – с самим Гальбой. Нерона сожгли целиком, а его прах поместили в дорогую порфировую урну[1642].

Сам Гальба остался лишь эпизодом в истории Рима. Его правление закончилось уже в январе 69 года, после того как ему не удалось стабилизировать бьющуюся в лихорадке империю. Уже во многих регионах сотрясали землю мощные воинские формирования, готовые в случае необходимости силой возвести на трон своего фаворита. Ведь теперь секрет императорской власти был раскрыт: императором можно стать (и, кажется, это наилучшее из всех возможных мест) в провинциальном военном лагере, и для этого не обязательно нужны Рим и старые политические институты[1643]. Гальба был первым, кого войска провозгласили новым принцепсом, следующим стал Вергиний Руф, который, однако, отказался от такой чести.