Светоний и Кассий Дион говорят и о других непристойных надписях и афоризмах, которые довольно остроумно намекали на преступление или даже прямо указывали на него: например, надпись «Нерон, Орест и Алкмеон – все убийцы матерей» на греческом языке в одночасье появилась во многих общественных местах Рима[783]. Или чуть более изысканно: «Кто может отрицать, что Нерон – родственник Энея, ведь Эней спас своего отца, тогда как Нерон убил свою мать»[784]. Намек поняли даже необразованные люди: Эней, мифологический предок не только всех римлян, но и, в частности, рода Юлиев, на собственных плечах вынес своего престарелого отца Анхиза из горящей Трои, а затем, после долгих блужданий, высадился на западе Италии в окрестностях Лация и подготовил почву для грядущего основания Рима.
Говорят, что Нерон очень снисходительно отнесся к этим оскорблениям и тем самым проявил свою близость к народу. Даже если какой-нибудь доносчик тащил в суд пойманного насмешника, Нерон проявлял мягкость. Актер, во время представления на сцене со словами «прощай, отец, прощай, мать» изобразивший сперва, будто пьет, а затем – будто плывет, всего-навсего оказался в ссылке[785]. Во времена Калигулы подобное было немыслимо. По словам Светония, в аналогичной ситуации автор пьесы, содержавшей двусмысленную шутку, был заживо сожжен в театре[786]. Возможно, анонимный[787] актер, с которым столкнулся Нерон, обладал талантом и своей игрой затронул артистическую жилку императора. Теперь его артистизм с силой давил на публику.
Какую бы роль Агриппина в конце своей жизни ни играла, она, казалось, в той или иной форме препятствовала Нерону в реализации его творческих замыслов до самой своей смерти. Идеалами Агриппины, которые она стремилась воплотить в сыне, были идеалы аристократической элиты. Конечно, это шло вразрез с враждебной литературной традицией касательно Агриппины: ее суть заключалась в том, что мать императора совершенно не соответствовала традиционным ценностям в других областях, например в ее поведении как женщины. Однако, если бы Тацит и Агриппина однажды обсудили табу и обязанности, а также надлежащее поведение императора, они быстро бы пришли к согласию – в том числе, несомненно, что в повседневной жизни принцепса нет места публичным выступлениям, музицированию или даже вождению колесницы. Однако для Нерона именно это имело большое значение. После убийства Агриппины он освободился от психологических оков, сдерживавших его на протяжении как минимум пяти лет. В этом отношении вполне логично сообщение Тацита о том, что Нерон сразу после смерти Агриппины с энтузиазмом обратился к своим давним страстям[788].
Первым делом Нерон встал на гоночную колесницу, точнее квадригу, запряженную четверкой лошадей, самое сложное и вызывающее наибольшее восхищение транспортное средство в римском цирке. С точки зрения советников Нерона, этого шага следовало опасаться, поскольку император всегда с большим энтузиазмом относился к происходящему на ипподромах. Нерон оправдывал вожжи в своих руках давней традицией управления колесницей в греко-римской культуре: ведь древние цари лично управляли своими колесницами и прославились этим. В управлении колесницами не было ничего плохого, но связь между Ромулом, не говоря уже о героях Гомера, и римским императором, который хотел попробовать себя в качестве возничего, была недоступна для понимания аристократической публики. Она принимала императора, едущего в колеснице, только во время неспешного и торжественного проезда по городу: например, в ходе
Еще более проблематичным было второе желание Нерона: публичной игре на кифаре просто не было места в аристократической системе ценностей. Не имело значения и то, что кифара была обычным атрибутом Аполлона, бога, с которым в свое время ассоциировали императора Августа[791].
