Затем Нерон удивил гостей, устроив частные представления в своих садах в западной части города, где он также участвовал в гонках на колесницах[801]. По случаю
О том, насколько серьезным было то, что устроил Нерон, свидетельствует закон 15 года, в котором говорилось о строгом соблюдении социальной дистанции. С тех пор сенаторам не разрешалось входить в дома артистов пантомимы, всадникам запрещалось даже показываться вместе с ними на публике[804]. Здесь речь вновь зашла о морали: в программе сценических представлений вкусы времени тяготели к вульгарному и непристойному. Хотя в центре внимания часто оказывались сцены из мифологии и истории, кроме того, безусловно, был затронут и образовательный канон –
Кассий Дион объясняет участие аристократии в этих дикостях принуждением – для него едва ли существовала другая причина. Нерон требовал, чтобы на его сцену выходили представители самых знатных семей, и в какой-то момент в ходе Ювеналий произошло неприятное разоблачение, кошмар для каждого римского аристократа: личности участников, прятавшихся от стыда за масками (хотя, возможно, отчасти потому, что актеры обычно носили маски)[807], по приказу Нерона раскрывались на сцене перед зрителями. Люди, присутствовавшие на спектаклях, о которых пишет Кассий Дион, по-видимому, ревели от удовольствия[808]. Поскольку до 59 года серьезных столкновений императора с сенатом не было, превращение Нерона в жестокого тирана происходит для Кассия Диона совершенно неожиданно.
Совсем иначе читается то, что о Ювеналиях пишет Тацит. По его мнению, о принуждении не может быть и речи. Скорее, бесхребетные аристократы подрались бы за участие в празднике Нерона[809]. По имени известен Фабий Валент, выходец из сословия всадников, который позже был назначен Нероном командиром легиона в Германии и стал крупным военачальником в период смут после смерти Нерона. Его краткая характеристика в «Истории» делает его именно тем человеком, который, по мнению Тацита, был необходим для сцены Нерона: лишенным представления о приличиях, бесцеремонным и необузданным[810].
Кульминацией Ювеналий, как для Нерона, так и для зрителей, а также, в негативном смысле, для античных комментаторов, стало окончание многодневного спектакля. Сам Нерон вышел на сцену и впервые ударил по струнам кифары перед избранной публикой. Одет он был как профессиональный кифаред[811]. Его костюм представлял собой длинное одеяние, возможно, расшитое золотом, на голове у него блестел венок. В левой руке он держал инкрустированный драгоценными камнями инструмент, изготовленный из ценных пород дерева и благородных металлов, а правой перебирал струны с помощью плектра[812]. И вот Нерон запел. Он был серьезен. Судя по всему, никакой фальши слышно не было. Сложившийся веками образ Нерона-артиста как смеси бездарности и самоуверенности не обязательно соответствует мнению древних авторов на сей счет. Даже Тацит пишет, что Нерон очень искусно выступил на Ювеналиях[813]. О том, что Нерон не был абсолютно бездарным музыкантом, свидетельствует «восставший из могилы Нерон» образца 69 года. Этот человек казался похожим на Нерона не только из-за своей внешности, но и потому, что он, по-видимому, очень хорошо владел кифарой и к тому же прекрасно пел[814].
Тем не менее, если античные авторы часто подчеркивают неадекватность и нелепость музыкальных выступлений Нерона, это непосредственно связано с тем, что Нерон вошел в историю как плохой император – как таковой он, конечно, должен быть и жалким артистом со слабым голосом[815]. Это необходимо для убедительности созданного в Античности стереотипа, который невозможно опровергнуть.
