– В чем мне очень помогла его любящая жена. Хватит об этом. Это в прошлом, и у меня нет привычки лгать. И сейчас отвечать должна ты, а не я.
Но я лгал о смерти матери, о моей интрижке с Поппеей, из-за чего меня оставила Акте. Она тогда сказала: «Я не выйду за тебя. Мне не нужен муж-лжец, даже если он император».
Но я должен был тогда солгать. Мне было мерзко сознавать себя лжецом, и я приписывал эту черту тому, кого называл Третьим Нероном, тому, кто совершал дурные, но необходимые для моего выживания поступки. Я уже давно его не призывал, как Локусту, и надеялся, что больше мне никогда не потребуются его услуги.
– Ладно, – сказала Поппея. – Мне было любопытно на нее посмотреть, потому что я люблю тебя и ревную ко всем, кого ты когда-то любил, и к тем, кто когда-то любил тебя. Если ты не способен это понять, значит ты никогда не любил.
Но я думал, Поппея ревновала к Акте не из-за любви, а скорее от злости и не из любопытства, а из чувства соперничества.
Смысла спорить не было.
– Все правда. Я видел обоих твоих мужей. Согласен, тому, у кого ревнивая натура, это дарит душевный покой.
Первый муж Поппеи, Руфрий Криспин, был гораздо старше ее и служил при Клавдии префектом преторианской гвардии. Второй, Отон, богатый и веселый щеголь, теперь был наместником в Португалии. Ни тот ни другой не возбуждали во мне ревность, по крайней мере внешне.
– Итак, ты ее увидела, и что думаешь?
Поппея вздохнула:
– Думаю, что понимаю, почему ты ей увлекся. – Она чуть склонила голову набок. – Какая жалость, что она была настолько ниже тебя. Рабыня.
– Пленница из благородного семейства Ликии. Бывшая рабыня. Теперь у нее свое дело, и она весьма в нем преуспевает.
– Благодаря твоей щедрости.
– Я помог ей на старте. Сейчас она вполне самостоятельна и зависит только от себя самой, – сказал я.
– Иначе и быть не должно, – парировала Поппея.
Я не стал продолжать этот разговор и вернулся в свои покои.
Из-за чего я на самом деле так разозлился? Из-за того, что Поппея решила без моего ведома повидаться с Акте? Или из-за того, что меня не было во дворце и я не смог ее увидеть?
Петроний был хозяином пира в честь Сатурналий, который планировалось устроить в его новом доме на Авентине, неподалеку от старого, разрушенного во время Великого пожара.
– Весь свет съезжается в новый Рим, – сказал я. – И каждому необходимо место, пусть и небольшое. – Зная Петрония, я понимал, что его дом вряд ли будет маленьким.
Надо было решить, какой наряд выбрать для Сатурналий. Предстать в образе персонажа из греческих мифов? Поискать подходящего из истории? Или прикинуться кем-то из живущих?
Я похудел настолько, что вполне мог выбрать для себя образ странствующего философа, одного из тех, кто питается сморщенными яблоками и пьет грязную воду. Но тогда придется бродить среди гостей и с важным видом изрекать банальности, а это скучно и утомительно.
Мысль об образе философа вернула меня к мыслям о Сенеке, и я решил снова перечитать его «Октавию», но уже более внимательно. В первый раз я был так потрясен, что не мог проанализировать это творение.
Теперь его злобные нападки на меня стали особенно очевидными. Но было еще кое-что, чего я раньше не заметил. И это меня ужаснуло. Призрак матери напрямую проклинал меня и Поппею.
«Пускай он возведет дворец из мрамора…»
Золотой дом! И насылаемая на меня мстительная фурия?
Дальше она говорила о самом жутком своем преступлении, о кровосмесительстве, но я об этом никому не рассказывал. Сенека догадывался или это плод его грязного воображения?
Да, это то, чего ты хотела: ты хотела, чтобы я целиком, без остатка был твоим.
