Восхитился блестящей макушкой лысого сенатора, атлетическим сложением толстяка, невзрачного преторианца сравнил с Аполлоном. Проделывая все это, наделся, что они поймут, как глупо звучат их неумеренные похвалы, которые я вынужден выслушивать каждый день на приемах.
Вернувшись в свои покои, застал там Фения и Субрия. Преторианцы были на посту, но не в униформе, а в свободных туниках с длинными рукавами и в грубой обуви простолюдинов. Я их даже не сразу признал.
Они протянули мне кирасы и шлем и приказали надеть на себя.
– Ты будешь охранять нас, – сказал Фений, – как мы день за днем охраняем тебя.
– Да, твоя безопасность для нас превыше всего, – заявил Субрий. – Куда бы нас ни призвал долг, мы думаем только о ней.
Мне показалось, что в его словах прозвучал какой-то скрытый подтекст, который совсем не подходил для легкомысленной игры с переодеваниями.
– Знаю, – кивнул я, – и доверяю вам свою жизнь.
Надев холодный золотой шлем и тяжелые кожаные кирасы, я вдруг почувствовал себя непобедимым, стойким воином.
– Настоящее превращение, – рассмеялся я. – Теперь вы должны доверить мне свои жизни.
Они переглянулись и хором воскликнули:
– Мы доверяем!
И в таком образе воина я прибыл в апартаменты Поппеи. Все присутствующие там, увидев меня, вытаращили глаза. Мне это понравилось.
Я прошел через несколько смежных комнат в зал, где на водруженном на помост царском кресле восседала Поппея. Возле помоста толпились слуги и рабы.
Но нет! В кресле сидел Спор, а Поппея в платье рабыни ему прислуживала. Но даже эта простая одежда не могла скрыть ее красоту. На мгновение я вспомнил, с какой грацией и с каким достоинством прислуживала Октавии Акте. Но я, в отличие от других, никогда не видел в ней рабыню.
Спор надменно посмотрел на меня:
– К нам явился великий воин Германик?
Я слегка поклонился:
– Полностью в твоем распоряжении.
– О, я вижу фамильное сходство с императором. Но это не может быть Нерон. Нерон не в состоянии отличить гладий[111] от пилума[112].
В Сатурналии дозволяется произносить вслух то, о чем непозволительно говорить в любое другое время.
Вся компания начала громко смеяться, а я почувствовал, что краснею.
На самом деле я разбирался в оружии!
– Мой внук сражается на других полях, – сказал я в свою защиту.
– Да, в уютных залах декламирует стихи! – выкрикнул кто-то из рабов.
– Он неплохо управляет колесницами, – не сдавался я.
– Ага, правил разок, – не унимался насмешник, – но будет ли второй? Ему не сравниться с тобой, с великим воином, который во время германских походов обратил в бегство волосатых варваров.
– Это мы еще увидим.
Я не стал отвечать колкостью на колкость и отошел в глубину зала, а Поппея продолжала с нарочитой покорностью прислуживать своему двойнику.
Меня оскорбили эти насмешки, но этого никто не должен был заметить. Всегда лучше знать, что у кого на уме, и слушать, а не отмахиваться.
– Мне извиниться за Спора? – спросила Поппея, пока мы готовились отправиться на пир к Петронию. – Я знаю, он задел твои чувства.
– Нет-нет, все прошло как надо, – успокоил ее я. – Но доспехи я больше не надену. Это Фений с Субрием меня вынудили. – Шлем и кирасы к этому моменту уже были аккуратно сложены на столе. – Выберу персонажа настолько далекого от меня самого, что никому и в голову не придет нас сравнивать. Пойду в образе… – решение пришло быстро, – погонщика мулов.
Поппея прыснула со смеху:
– С мулом на аркане?
– Давай кого-нибудь из рабов обрядим в мула, – предложил я. – А раз уж все не настоящее, наш мул будет говорящим.
– Я ни в кого обряжаться не буду, просто укроюсь длинной вуалью. Не знаю, что это за образ. Пусть каждый представляет что захочет.
– Если в тягость все это, можешь со мной не идти, это вовсе не обязательно.
– О нет! Сегодня я чувствую себя получше. А захочу, так уйду пораньше.
После захода солнца мы в паланкине отбыли на Авентин, к дому Петрония. Я – в тунике с длинными рукавами из грубой ткани, в грязной накидке, башмаках на толстой подошве и с обмотанными кожаными лентами щиколотками, Поппея – просто укрытая длинной вуалью, а за нами в лохматом костюме с длинными ушами сидел якобы мул.
По улицам бродили толпы ряженых гуляк. Они орали, толкались и почти все были пьяны. Они то и дело раскачивали наш паланкин. Несмотря на костюм погонщика мулов, многие меня узнавали и злобно ухмылялись.
Какая-то женщина в лохмотьях – я так и не понял, была она нищенкой или только притворялась, – сунула мне в руки тряпичную куклу и сказала, что та защитит меня от наемных убийц.
Сказать в ответ я ничего не успел: толпа сразу ее оттеснила.
Я повертел куклу в руках. Обычная тряпичная кукла с грубо нарисованным лицом и пучком пряжи вместо волос. Решил положить ее на пол паланкина, но Поппея схватила меня за руку:
– Разве Цезарю вот так тоже кто-то не сунул в руки куклу, когда он направлялся в Сенат в мартовские иды?
– Это была записка, и он ее не прочел.
– И что в ней было сказано?
– Подробности заговора. Но он просто сунул ее в кучу петиций, чтобы прочитать позднее, когда будет время.
